Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Медленно обернувшись через плечо, я посмотрела на закрытый массивный платяной шкаф, в который всего несколько минут назад Деб бережно вешала мои наряды. Изучающе прищурилась.

В прошлой жизни эта тихая, незаметная девочка меня хладнокровно предавала, докладывая мачехе о каждом моем шаге. Я точно это знала. Но я так же точно знала, почему она это делала.

Просто боялась, что вышвырнут на улицу без рекомендаций.

А без хороших рекомендаций такие робкие, беззащитные девушки, как Деб, новую работу в приличных домах не находят никогда. В лучшем случае их ждет грязная, рабская работа в портовых вонючих харчевнях. В худшем — они отправляются прямиком туда же, куда предприимчивая Кардина регулярно переводит грязные деньги, полученные из штрафов прислуги. В столичные бордели.

Деб тогда предсказуемо выбирала собственную жизнь и жалование. Окажись я на её месте — забитой, бесправной служанкой, — я бы, наверное, поступала точно так же. Тем более что в той реальности я не была ей ни заботливой подругой, ни даже просто доброй знакомой. Я оставалась для неё чужой, надменной госпожой, на которой свет клином не сошёлся.

Но в этой, новой жизни её предательства может не случиться. Не потому, что у Деб внезапно проснется совесть или волшебным образом изменится характер. А потому, что я просто не оставлю Кардине ни единого шанса сделать ей это смертоносное предложение.

Мне предстоит стать для Деб кем-то гораздо большим, чем просто «очередная чужая госпожа». Мне нужно выстроить всё так, чтобы у неё появился реальный выбор — не между жалкими грошами и голодной улицей, а выбор между Кардиной и мной. И сделать так, чтобы предать Кардину оказалось для неё намного безопаснее и выгоднее.

Склонившись над столом, я твердой рукой приписала под пятым пунктом: «6. Деб».

Задумчиво постучала кончиком пера по плотной бумаге.

Поднявшись из-за стола, я подошла к камину, безжалостно скомкала исписанный лист и бросила его прямо в краснеющие угли. Плотная бумага недовольно зашипела, стремительно скрутилась пылающей чёрной розой и осыпалась в невесомый серый прах. Я стояла и смотрела на уничтожающий огонь до тех пор, пока не убедилась, что от моих планов не осталось даже читаемого клочка. И лишь затем вернулась к столу.

Этот день обещал быть длинным.

И он действительно тянулся бесконечно. Я просидела взаперти до самого позднего вечера, категорически отказываясь спускаться к обеду под благовидным предлогом внезапно разыгравшейся мигрени. Отец заглядывал ко мне дважды. Нерешительно переминался в дверях, тревожно вглядывался в моё излишне бледное лицо, заботливо спрашивал, не послать ли всё-таки за городским лекарем. Я каждый раз мягко отказывалась. Он уходил, виновато и тяжело ссутулив свои некогда широкие плечи.

Глядя в его удаляющуюся, поникшую спину, я с горечью думала о том, что мне ещё только предстоит решить сложнейшую моральную дилемму: как именно с ним поступить. Спасать ли его от того самого внезапного «сердечного приступа», который гарантированно сведет его в могилу через пять месяцев? Стоит ли этот слабый человек моего спасения? И главное — хочу ли я вообще его спасать?

В одной половине моего израненного предательством сердца всё ещё теплым эхом отдавалось его ласковое «лисёнок», сказанное только сегодня утром. А в другой половине намертво, ледяной глыбой застыл образ отца, покорно стоящего у скамьи свидетелей на моем судилище. Отца, который обреченно смотрел в каменный пол и трусливо молчал, пока его единственную дочь приговаривали к смерти. И я пока не знала ответа на этот вопрос.

Отгоняя прочь тяжелые, вязкие мысли, я методично перебирала в уме всё, что помнила о событиях ближайших дней. Я точно вспомнила, в какой именно день недели прибывает вестник от старого герцога. Когда именно Кардина впервые официально отлучается из особняка «к больной подруге» на всю ночь — хотя на самом деле её экипаж направится прямиком в элитные столичные купальни.

Для того чтобы хоть чем-то занять дрожащие от нервного напряжения руки, я остро заточила сразу три новых пера.

Сумерки за окном уже начали густеть. Небо налилось глубоким, тяжелым чернильно-синим цветом, когда я внезапно услышала за своей дверью резкий, оглушительный звон. Даже не звон — это был короткий, тяжелый удар разбившегося массивного фарфора о деревянный пол, за которым последовал жалобный шелест осыпающихся мелких осколков. И сразу следом за этим раздался сдавленный, полный животного ужаса девичий вздох.

Я резко вскинула голову от стола. Кажется, это я тоже помню.

Медленно, глубоко выдохнув, я мысленно сосчитала до трёх, успокаивая заколотившийся пульс. Плавно поднялась со стула и направилась к двери.

Распахнула створку.

Прямо перед порогом моих покоев, на роскошном синем восточном ковре, сверкала россыпь осколков огромной бело-голубой вазы. Той самой дорогой, антикварной вазы, что обычно украшала резную консоль у коридорного окна. Высотой в человеческий локоть, искусно расписанная пастушескими сценами по всему тулову. Баснословно дорогая вещь. Кардина просто обожала невзначай хвастаться ею перед именитыми гостями нашего особняка.

А прямо над этими смертоносными осколками, в неописуемом ужасе прижав сжатые кулаки к побелевшим губам, застыла Деб.

Кровинки не было в её юном лице — оно полностью сливалось по цвету с кипенно-белым форменным передником. Глаза расширились до невероятных, безумных размеров. Её грудь вздымалась так судорожно и часто, словно это был маленький, загнанный сворой охотничьих собак зверёк. На бледной щеке ярко алела тонкая свежая царапина — видимо, один из острых осколков отскочил при ударе рикошетом и порезал кожу.

Увидев меня на пороге, служанка, кажется, перестала дышать вовсе.

— Госпожа, я… я… — её голос прозвучал неестественно тонко и тут же жалко сорвался в хрип. — Я просто несла её в малую гостиную… госпожа Кардина велела переставить… я… край ковра задрался… я споткнулась…

В панике она непроизвольно попятилась назад. Под тонкой кожаной подошвой её туфли громко хрустнул фарфоровый черепок. Деб крупно, всем телом судорожно вздрогнула от этого звука.

Я несколько секунд молча, с пугающим спокойствием смотрела на неё. На это белое, как мел, лицо. На трясущиеся губы. На то, как в её расширенных от ужаса глазах уже лихорадочно щёлкают невидимые счеты, подсчитывая, сколько долгих месяцев своего крошечного жалования она отдаст беспощадной хозяйке за эту проклятую разбитую вазу. И хватит ли ей вообще целого года каторжного труда, чтобы полностью расплатиться за этот один-единственный неверный шаг.

В своей прошлой жизни ровно в этот самый момент я малодушно стояла по ту сторону закрытой двери и, затаив дыхание, слушала разворачивающуюся трагедию. Слушала, но так и не вышла помочь. Вскоре в коридоре раздались легкие шаги — на