Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

— Первой строкой, — согласился он.

Слёзы Истока с каменоломни идут теперь одной дорогой, в хранилища Рэйнда, и только оттуда, по счёту и описи, к мастерам. Это было его условие, единственное, на котором он стоял насмерть, и, выслушав его доводы, с ним согласились все, от императора до Гарта. Сила не должна копиться в одних руках без пригляда, и историю с Бездной этот мир повторять не должен. Второй раз, сказал Рэйнд, я приду не на переговоры.

Очистительные купальни сменили хозяина ещё зимой. Горбуна с его золотым браслетом взяли по делу графини, за скупку и молчание, и заведение выкупил в казну император, лично, к большому веселью двора. Рабов там больше нет. Вольнонаёмным платят жалование, чтецам с поставленными голосами подняли его вдвое, и Рэйнд утверждает, что пар и котлы без него уже не те. Иногда мне кажется, что по должности истопника он всерьёз скучает.

Каменоломня разрослась вдвое. Том оброс конторой, весом и брюшком, торгуется с артефакторами так, что Гарт ходит слушать для удовольствия. Крис при Сайсе учится счёту и трём почеркам. Учитель из третьей бригады получил настоящий класс с печкой и жалование из моих денег, и по вечерам из окон класса слышно хоровое чтение по слогам.

Ори живёт с нами.

Это вышло само собой. Сначала она осталась на неделю, потом до весны, потом однажды за ужином посмотрела на меня поверх кружки с молоком и сказала «мама, подай хлеб». Просто, между делом, словно давно решённое. Я подала хлеб. Рэйнд уткнулся в свою тарелку, и я целую минуту делала вид, что не вижу, как повелитель Бездны улыбается.

Сладости ей, к слову, до сих пор носит он. Балует безбожно. Я борюсь и проигрываю.

Отец в Ори души не чает. По четвергам она гостит у деда, и однажды я застала их перед маминым портретом. Отец держал Ори на руках и вполголоса рассказывал ей про женщину на портрете. Что она слушала камни. Что смеялась вот так же, в кулак. Ори слушала серьёзно, по-взрослому, и кивала. Я не стала входить. Есть разговоры, которым не нужны свидетели, даже любящие.

Деб от меня никуда не делась, только теперь она изводит меня разговорами о том, прилично ли ей, простой девушке, чтобы её провожал до деревни такой учёный человек. Учёный человек провожает её каждую неделю, серьёзный, вежливый, с неизменным гостинцем для её младшей сестры, и на каменоломне на них уже открыто делают ставки. Гарт поставил на осень. Я поставила на конец лета. Я видела, как Сайс смотрит, когда она смеётся.

Замуж я вышла весной.

В саду его дворца, в ясный тёплый день. Розы к свадьбе расцвели все разом, словно сговорились, вода в фонтане стояла столбом радужной пыли, и белые дорожки вымели так, что Гарт долго не решался на них ступить. Гостей было немного, зато все свои. Перед белой дорожкой отец предложил мне руку и наклонился к самому уху.

— Готова, лисёнок?

— Всю жизнь, папа.

Он вёл меня между тёмными свечами деревьев, и я слышала, как он дышит, глубоко и счастливо, и видела, что он помолодел лет на десять.

Ори шла впереди и роняла цветы куда попало. Деб ревела в голос ещё до начала, Сайс молча подал ей свой платок, и Гарт с Томом многозначительно переглянулись. Иглик явился в парадных окулярах со всеми тремя стёклами и весь день рассказывал императорскому посланнику про кварцевые жилы.

Клятвы мы говорили свои, без жреческих правок. Рэйнд обещал долго и возмутительно, в своём духе, так, что Гарт крякал, а Деб то ревела, то фыркала. А я сказала коротко. Врать тебе я не стану ни в чём и никогда. Больше ничего. Я услышала, как за моей спиной тихо, коротко выдохнул отец, и поняла, что он узнал эти слова. Он один здесь мог их узнать.

А вечером, когда гости разошлись, мы остались на нижней террасе вдвоём. Солнце садилось за верхушки сада, и по воде лежала последняя рыжая дорога. Метка на моём предплечье грела тихим тёплым светом, как грела теперь всегда, когда он был рядом, и его ладонь лежала поверх неё.

Говорить не хотелось. Мы стояли и смотрели, как гаснет вода.

Я думала о повозке, пахнувшей соломой, и о помосте из свежего дерева. Вспоминала, как стояла на этом помосте и просила вернуть меня назад, и как Бездна в ответ усмехнулась. Нет, конечно, не бездна. Мой муж, которого я так ни разу и не целовала сама.

Над прудом зажглась первая звезда.

— За мной долг, — сказала я.

— Знаю. — Он не повернул головы, только уголок рта пополз вверх. — Я не напоминал, заметь. Такие долги хороши тем, что растут.

— Вот и не будем запускать проценты.

И я поцеловала его первой. По доброй воле, в здравом уме и никуда не спеша.

Конец