Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Я стояла, вцепившись в перекладину загородки, и не могла отвести от него глаз. Горло жгло. В прошлой жизни я пять недель ждала от него хоть слова. Хоть взгляда. Я придумывала ему оправдания, болезнь, угрозы, отчаяние, а он сидел в третьем ряду и смотрел в пол.

Но в этот раз он не молчал.

— Свидетельство отца, — сухо сказал средний судья, — принимается к сведению. Отеческая любовь достойна уважения, но слепа. Присяга родича в делах о тёмных силы не имеет, ибо кровь свидетельствует за кровь. Сядьте, граф.

— Тогда судите нас двоих.

— Сядьте, граф Ваэль, — повторил судья тем же бесцветным голосом, — или стража поможет вам сесть, и тогда род Ваэлей за одно утро лишится и чести, и наследницы. Вам выбирать.

Двое стражников уже стояли по бокам от отца. Он посмотрел на них, потом на меня. Я едва заметно качнула головой. Пожалуйста. Сядь. Ты нужен мне живым, и ты даже не представляешь, до какой степени ты мне сейчас нужен живым.

Он сел. Медленно, ломко, как очень старый человек, и спрятал лицо в ладонях.

Инквизиции было всё равно.

Судьи даже не совещались. Средний выпрямился, взял лист, и зал встал в шорохе сотен подошв. Меня тоже развернули лицом к судье. Всё повторялось с точностью дурного сна. Свет столбами, чужое дыхание сотен людей, скрип пера, заносящего каждое слово для истории.

— Именем Истока и святой инквизиции. — Тихий голос заполнил зал до самых окон. — Дознание объявляется завершённым, вина доказанной. Лиссандра Ваэль, за сокрытие тёмной метки, за утаённый дар пустоты и за причастность к открытию врат Бездны приговаривается...

Договорить ему не дали.

Лампы вдоль стен погасли разом, все до единой, словно их накрыли ладонью. Столбы света из верхних окон посерели и истончились. По залу, от дверей, потянуло холодом. Настоящим, глубоким, зимним холодом, от которого дыхание сотен людей разом стало паром, а по тёмному дереву скамей побежала, тонко потрескивая, белая изморозь.

И в этой внезапной полутьме, в мёртвой тишине, стали слышны шаги. Неторопливые, мягкие, почти беззвучные.

Он шёл по центральному проходу, и толпа отжималась от прохода волной, давя друг друга, беззвучно разевая рты. Чёрная одежда без единого украшения. Спокойное, невозможно красивое лицо. И глаза.

Глаз у него не было. Была чернота. Цельная, глухая, без белка и радужки, и от этой черноты у людей отнимались голоса. Я слышала, как где-то в задних рядах тонко, монотонно заскулила женщина. Как забормотал молитву писец, тыча пером мимо чернильницы. Стражники у помоста вскинули мечи, и я увидела, как металл в их руках враз оделся инеем, а сами они застыли на половине движения, словно воздух вокруг них стал густым и вязким.

Рэйнд дошёл до середины зала и остановился. Огляделся с вежливым интересом гостя, которого забыли встретить.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал он. Негромко, но услышали все. — На чём вы остановились? «Приговаривается». Смелое слово. Договаривайте.

Средний судья стоял с раскрытым ртом. Лист в его руке ходил ходуном. Левый судья медленно, по стеночке, оседал в своё кресло. Правый творил знак Истока, раз за разом, мелко и беспомощно, как та женщина с корзиной на солнечной аллее.

— Тварь... — выдавил средний. — Отродье Бездны...

— И это тоже, — согласился Рэйнд.

Он повернулся и пошёл ко мне. Толпа за его спиной не шевелилась. Сотни людей стояли в морозном пару собственного дыхания и смотрели, и в зале было так тихо, что я слышала, как потрескивает изморозь, расползаясь по перилам помоста.

Метка ожила, когда он был в пяти шагах. Тепло толкнулось под кожей, налилось, окрепло, и по чёрному полумесяцу, видному всему залу, побежало мягкое тёмное свечение. По рядам пронёсся общий, единый вздох.

Рэйнд остановился у загородки. Посмотрел на мои руки, стянутые впереди тонкой цепью, и чуть поморщился, словно увидел дурно сшитое платье. По цепи поползли темные ручейки, она хрустнула и осыпалась с моих запястий трухой.

— Я же просил, — сказал он мне одному, вполголоса, с бесконечным укором. — Ты можешь просить меня о чём угодно. О чём угодно, маленькая злодейка. Тебя не было три дня, и где я тебя нахожу?

Горло у меня не работало. Я смотрела в его черноту и не могла выдавить ни звука. Просто потому что внезапно поняла, что… кажется, я влюбилась.

А он развернулся к залу, и голос его вдруг раскатился от стены до стены, спокойный и огромный, словно говорила сама тьма.

— Смотрите. Все. И запоминайте, потому что повторять я не стану. — Он поднял мою левую руку за запястье, бережно, словно драгоценность, и тёмное свечение полумесяца стало видно, наверное, даже с улицы. — Эта женщина — моя истинная пара. Метка на её руке — моя метка. Она носит её с первого часа жизни, задолго до того, как ваш суд выучился читать. По вашим законам вы судили её за эту метку. По моим законам всякий, кто тронет её, тронул меня. — Он обвёл зал чёрными провалами глаз, неторопливо, ряд за рядом. — Подумайте, хочется ли вам трогать меня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за высокими окнами, далеко, тревожно и вразнобой, начинают бить храмовые колокола.

— Приговор, — Рэйнд повернулся к судьям, и средний отшатнулся, — считайте оглашённым. Я её забираю.

Истинная пара.

Слова болтались у меня в голове, огромные и пустые, и никак не желали складываться в смысл. Он перешагнул сломанную загородку, снял с себя чёрный плащ и укутал меня, спокойно и обыденно, словно мы стояли не посреди суда, а в прихожей. Плащ был тёплый. От него пахло холодом, смолой и почему-то розами.

— Идём, — сказал он. — Нам здесь наскучило.

И мы пошли. Через весь зал, по центральному проходу, мимо оцепеневшей стражи с заиндевелыми мечами, мимо белых лиц, мимо писца, так и застывшего с пером над бумагой. Толпа отжималась от нас, не дыша. У третьего ряда я нашла глазами отца. Он стоял, держась за скамью, смотрел на меня, и по его лицу текли слёзы. Он не утирал их. Я успела улыбнуться ему. Криво, дрожаще, но успела, и увидела, как он прижал ладонь к губам.

А потом были двери, и ступени, и площадь.

* * *

Площадь кипела.

Колокола били уже по всему городу, наперебой, захлёбываясь, и под этот рваный звон площадь перед судом превращалась в водоворот. Кто-то бежал