Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Ему дешево, конечно, а я за этот поцелуй еще сто лет готов Бездне отдать.

Я взял ближайшего убийцу за ворот и поставил его на колени. Воздуха я ему отпустил настолько, чтобы дышал. Клинок звякнул об пол, и от звука половина зала вздрогнула так, что изморозь посыпалась с люстр.

— Обратите внимание на лезвия, ваше величество. Не трогайте, просто обратите внимание. Яд. Аккуратная работа, недешёвая. Такую заказывают люди со средствами и с положением. — Я обвёл глазами зал, и зал перестал дышать. — Вчера весь город кричал, что чудовище на свободе и что чудовище придёт за помазанником. Удобно, не правда ли. Если бы этой ночью вас нашли остывшим, к утру не осталось бы ни одного человека в империи, который усомнился бы, чьих это рук дело.

Император молчал. Но взгляд у него уже работал. Взгляд перебегал с отравленных клинков на служебную дверь, с двери на кого-то из свиты, кого в зале не оказалось, и я почти слышал, как у него в голове со скрежетом становятся на место шестерни.

— Эти семеро живы, — сказал я. — Целы. Языки при них. Я оставляю их вам вместе с решёткой водоводного хода, которую отперли изнутри, и с вопросом, кто из вашего двора знал про этот ход. Дознание, полагаю, вы устроить сумеете, это ваша семья умеет лучше всего. — Я помолчал и добавил, любезно: — Не благодарите.

— Почему? — хрипло спросил император. Он всё-таки был неглуп. — Почему... вы?

Я подумал. Честно подумал, стоя посреди заиндевевшего тронного зала, под взглядами застывшего двора.

— Считайте, что у чудовища появились дела поважнее мести, — сказал я.

Он смотрел на меня снизу вверх, из своего кресла, и я видел, что ответа он не понял, но понял другое, главное. Что торговаться со мной нечем.

— Что я вам... — он всё-таки попробовал. — Что империя вам должна за эту ночь?

— Ничего. В этом самое неприятное свойство подарков, ваше величество. За них нечем платить. — Я направился к лестнице и у первой ступени обернулся. — Впрочем, одно всё же передайте вашей инквизиции. Дама, за которую меня просили, под моей рукой. Её семья под моей рукой. Её люди под моей рукой. Список длинный, если хотят, я пришлю. Но лучше пусть не захотят.

И я ушёл через новы портал, оставив им воздух, семерых живых убийц и очень, очень много работы.

* * *

Работали они, надо признать, быстро.

Следующие три дня я провёл в столице, не прячась. Ходил по улицам, слушал город, покупал у ошалевшего лоточника леденцы для одной молчаливой особы с каменоломни. Лоточник взял монету не глядя, уронил, поднял, снова уронил и в конце концов отдал мне весь короб. Короб я вернул. Петушков взял дюжину.

Толпа при виде меня раздавалась и замолкала. Стража каменела. Дважды мне вслед читали молитвы, истово и вполголоса, а на третий день немолодая пирожница у моста, поджав губы, сунула мне в руки пирог с требухой. Бесплатно. «Заступник», сказала она сердито, будто ругалась, и ушла к своему лотку, не дожидаясь ни благодарности, ни расправы. Слово побежало за мной по рядам. Заступник. Четыреста лет я был у них людоедом, погибелью и концом времён, а тут за одну ночь стал заступником, и пирог, к слову, был хорош.

Город привыкал ко мне стремительно, наверное, со скоростью сплетен. Мальчишки уже бегали за мной стайкой на почтительном отдалении. Самый отчаянный однажды добежал до меня и спросил, правда ли, что я съел трёх инквизиторов. Я ответил, что инквизиторами травятся. Мальчишка унёсся счастливый, и к вечеру, я полагаю, инквизиторов в этой истории было уже восемь.

А во дворце и в инквизиции тем временем трещало и рушилось.

Наёмники заговорили к исходу первой ночи. Все семеро, наперебой. Ремесленный люд такого разбора верен нанимателю до первой настоящей беды, а беда у них случилась настоящая. Посредника они выдали к утру, посредник оказался человеком из свиты герцога Кондара, тем самым, кого недосчитались в зале. Решётку водовода, как выяснило дознание, отпирал ключ из дворцовой связки, а связка была в ведении церемониймейстера, ставленника всё того же герцога.

На второй день в инквизицию явился немолодой человек с южным выговором и с толстой папкой выписок. Даты, суммы, имена поверенных. Восемь лет через очистительные купальни текли деньги госпожи графини Ваэль, и человек с южным выговором, состоявший при этих купальнях счетоводом, оказался, по несчастливой для графини случайности, обладателем безупречной памяти и трёх почерков.

В тот же день граф Литар Ваэль подал в дознание собственное свидетельство. И приложил к нему шесть склянок с отваром, которые он, оказывается, сберегал с той самой недели, когда Лис сообщила ему о деяниях супруги. Лекарь графа подтвердил под присягой и состав, и то, что назначал он совсем другое.

Я узнавал обо всём этом просто. Я приходил и слушал. В допросные меня никто не приглашал, но и остановить меня ни у кого не хватило духу, так что я стоял в углу, у стены, и дознаватели старались на меня не оглядываться. Получалось у них скверно. Зато работали, не поднимая головы.

Дело о ведьме Ваэль тем временем тихо рассыпалось само. Тайный извет подняли из архива и положили рядом с бумагами, изъятыми при обысках у графини. Руку сличили трое писцов, все трое побледнели, и старший дознаватель, тот самый, сухой, с лицом сельского лекаря, долго сидел над двумя листами, а потом велел принести ему дело целиком.

Что он при этом думал, мне было неинтересно. Интересно было, что он сделал. А сделал он вот что. Переписал заключение о метке, вычеркнул слово «тёмная» и вписал «природная, науке ведомая». Наука, положим, ни о чём подобном не ведала, но спорить с ним никто не рискнул.

Каэлума взяли на третье утро, на северном тракте, с дорожной казной и без объяснений, куда он собрался. Юноша продержался до полудня, после чего выдал дядю с подробностями, от которых у писца кончились чернила. Его в итоге надолго посадили в темницу.

Кондара арестовывали при мне. Он кричал про герцогское достоинство, про суд равных, про клевету, и голос его на верхних нотах нервно скрипел, срываясь в фальцет. На меня он старался не смотреть. Совсем. Даже когда его вели мимо, он смотрел в стену, и по вискам у него текло, хотя в