Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Я стояла и боялась дышать, чтобы он не остановился.

— Она всю жизнь его прятала, лисёнок. Весело, словно это подарок, спрятанный до срока. Говорила, дар у неё маленький, смешной, слушать камни да чуять пустоту, воевать таким не пойдёшь. Я иногда забывал на месяцы, что он вообще есть. А потом она вдруг останавливалась посреди прогулки и говорила, что северная стена скучает. — Он усмехнулся снова, и усмешка на этот раз вышла с трещиной. — Я так и не спросил, что это значило. Всё думал, успею.

Часы отстучали половину. Отец поднялся, одёрнул сюртук, и лицо его закрылось наглухо, будто дом к зиме.

— Карета подана, — сказал он. — Пора, Лиссандра. Это нужно досмотреть до конца.

* * *

Площадь гудела.

Толпа собиралась с рассвета, над лотками плыл пар горячего чая с гвоздикой, и гул над площадью стоял тот же, который я слышала в прошлой жизни с другой стороны, из повозки. Ничего в нём не изменилось. Люди всё так же лезли на тумбы, сажали детей на плечи, торговали с лотков горячим чаем, и над всем этим возвышался помост из свежего дерева.

Только всходить на него сегодня предстояло другим.

Для знати отвели места на галерее суда. Отец держал меня под руку, спина у него была каменная, и знать расступалась перед нами с поклонами, глубина которых с появлением в моей жизни Рэйнда выросла безобразно.

Полгода назад эти спины в мою сторону не гнулись вовсе. Что делает с людской осанкой одно чудовище в семье, уму непостижимо.

Рэйнд ждал нас у колонны со своей чернотой вместо глаз, и вокруг него пустовало шагов пять пространства, которого никто не решался заполнить. При виде меня чернота потеплела. Как я это различала, я объяснить не сумела бы. Различала, и всё.

— Маленькая леди. — Он коротко поклонился отцу, отец так же коротко кивнул в ответ. — Восемнадцать. Прекрасный возраст. В восемнадцать я осадил свой первый город.

— Надеюсь, продолжения не следует.

— Продолжение следует вечером. Я обещал имениннице ужин.

— Ты как? — тихо спросила я отца, когда мы сели.

— Досмотрю, — сказал он. — А ты держись за меня, если что. Я теперь крепкий.

Кондара вывели первым.

Его я не узнала. От герцога осталась серая согнутая тень, которую вели под руки, и фальцет его умер где-то в подвалах инквизиции вместе с герцогским достоинством. Он не смотрел на толпу. Он вообще, по-моему, уже ни на что не смотрел. Приговор он выслушал, кажется, с облегчением.

А потом вывели Кардину.

В простом тёмном платье, с гладко убранными волосами, без единого украшения, и несла своё горе, словно корону. Скорбная, прямая, прекрасная. По толпе прокатился ропот, и я услышала в нём то, на что она рассчитывала. Жалость. Бабы у помоста уже сморкались в платки. Оболгали. Извели красавицу. Довели злодеи.

Она отыскала глазами нашу галерею и протянула в мою сторону руки. Цепь на запястьях жалобно звякнула.

— Дочка! — Голос у неё сорвался в точности там, где нужно. — Девочка моя. Дайте мне проститься с дочерью. Перед смертью. Люди, дайте матери проститься!

Толпа загудела. Люди, все до одного, повернулись к галерее, и распорядитель казни растерянно оглянулся на судей. Отец окаменел рядом со мной. Рэйнд не шевельнулся, только воздух около него стал ощутимо холоднее.

— Не ходи, — тихо сказал отец.

— Она рассчитывает, что я не пойду, — так же тихо ответила я.

И пошла.

Толпа расступалась передо мной в полной тишине. Я поднялась по свежим ступеням и дерево пахло так же знакомо. Кардина ждала меня, протянув скованные руки, лицо её было мокро от слёз, безупречных, крупных.

Она обняла меня. Толпа внизу ахнула и растроганно загудела.

А у моего уха оказались её губы.

— Умница, что пришла, — шепнула Кардина. Голос был сухой, лёгкий, без единой слезы. — Стой смирно и слушай, девочка. Считай это моим подарком к твоему рождению.

Я стояла смирно. Внизу тысяча человек смотрела, как приговорённая мать прощается с дочерью.

— Восемнадцать лет назад, вот в такой же день, я сидела у постели твоей матери. Роды были тяжёлые, но она справилась, она ведь у нас всегда со всем справлялась. Лежала счастливая. Просила поднести ей тебя поближе. — Шёпот был тёплый, почти ласковый, и от этого тепла у меня леденела спина. — Отвар ей готовила я. Мы же были подруги, кто ещё поднесёт. Лекарь потом написал, что сердце не выдержало родов. Бывает.

Помост качнулся у меня под ногами. Я стояла.

— Мы никогда не были подругами, к слову. Я её терпеть не могла. Всё ей давалось, всё у неё складывалось ладно. Литар, дом, ты. Даже дар свой поганый она носила так, словно это милая тайна, а не смертный приговор. Я могла шепнуть одно слово инквизиции, знаешь. Ещё до свадьбы могла. А потом поняла, что это слишком просто. Сгорит за неделю, и что мне с того. — Кардина чуть отстранилась, поправила мне локон у виска, материнским, отработанным движением, и толпа внизу умилённо вздохнула. — И я забрала у неё всё, по частям. Утешал её мужа кто? Я. И тебя растила я. Восемнадцать лет её жизни я прожила за неё, и прожила лучше, чем сумела бы она.

Я смотрела в её глаза. Близко, как никогда в жизни. Я искала в них хоть что-нибудь, безумие, ненависть, торжество, хоть какое-то дно.

Дна не было. Было спокойное, ясное, будничное. Как над чаем с бисквитами.

Всю жизнь, обе моих жизни, я звала эту женщину матушкой. Училась у неё держать спину. Ждала её похвалы. Ревела в подушку, когда она бывала мною недовольна, и цвела, когда она называла меня умницей. У меня могла быть мама, которая слушала камни и говорила, что северная стена скучает. А досталось мне вот это.

И сейчас, глядя в эти ясные глаза, я не чувствовала ничего. Ни ненависти, ни боли. Пусто. Она сама выжгла в моей жизни это место, ещё восемнадцать лет назад, и на выжженном поле не выросло ничего.

Больно было о другом. О женщине, которая справилась с тяжёлыми родами и лежала счастливая. О трёх днях до свадьбы. Об отце, который восемнадцать лет просыпался рядом с убийцей своей жены и благодарил её за заботу.

— Зачем ты мне это говоришь, — сказала я. Без вопроса.

— Затем, что ты будешь с этим жить, а