Замужем за Горынычем - Мариэль Сальвия

— Может, чашка? — не унималась Забава. — Он же из-за неё в первую очередь начал скандалить.

— Чашка — тоже вещь заменимая, — Анастасия пролистала материалы дела, где были зафиксированы жалобы Валентины Ивановны. — Заметь, он цепляется за чашку не потому, что дорожит именно ею, а потому что через неё бывшая жена регулярно обращает на него внимание. Это симптом, а не причина.

— То есть он специально бесит её чашкой, чтобы она с ним разговаривала? — Забава прищурилась, явно прикидывая варианты для собственной личной жизни.

— Кар-сика, — подтвердил Кодекс, не отрываясь от чтения какого-то фолианта.

— Существо, лишённое тела, компенсирует невозможность прямого контакта раздражающими, но безопасными действиями. Логика проста, лучше ссориться с женой, чем быть забытым ей окончательно.

— Печально, — заметила Забава.

— Узнаваемо, — сухо поправила Анастасия, подумав про кофеварку, которая взрывалась исключительно по понедельникам, когда клиенты особенно нервничали, и про мужа, который выбирал самые неподходящие моменты, чтобы дать о себе знать через брошь.

«Может, и я не так далека от этого принципа, как хотелось бы думать».

— Значит, нужно снова поговорить с Валентиной Ивановной. Не о разводе и не о призраке, а о браке. О том, каким он был.

* * *

Валентина Ивановна встретила их у себя дома с видом человека, готового к очередному раунду выяснения отношений с покойным мужем, но заметно расслабилась, услышав, что разговор пойдёт не о выселении призраков.

— Каким был ваш брак? — спросила Анастасия, усаживаясь в предложенное кресло, пока Забава деликатно осматривала квартиру, стараясь не привлекать внимания Сергея Матвеевича, который в этот момент смотрел телевизор в соседней комнате на полной громкости. На этот раз передача была о летней рыбалке.

— Обычным, — пожала плечами Валентина Ивановна. — Хорошим первые лет десять. Потом Сергей стал слишком много работать, я стала слишком много молчать, а дальше, сами понимаете, как это бывает. Развод оформили тихо, без скандалов. Он даже вещи почти все забрал сразу.

— Почти все?

— Ну да, что-то, наверное, осталось. Не всё же упомнишь при переезде.

— А после развода вы общались?

— Изредка. Он звонил на праздники. Один раз пришёл забрать какую-то коробку и полдня разговаривал со мной на кухне вместо того, чтобы просто её забрать и уйти, — Валентина Ивановна вдруг остановилась, будто сама удивилась собственным словам. — Странно. Я как-то об этом не думала все эти годы. А ведь он тогда… задержался.

«Вот оно, — подумала Анастасия. — Не квартира. Не чашка. Что-то из тех лет, когда всё ещё было хорошо».

— У вас сохранились какие-нибудь его вещи? — спросила она вслух. — Не те, что он забыл специально, а те, что просто остались, потому что руки не дошли выбросить?

Валентина Ивановна задумалась, потом медленно поднялась и подошла к шкафу в спальне. Долго рылась на верхней полке, отодвигая стопки постельного белья, пока не извлекла оттуда потрёпанную подушку в наволочке с давно выцветшим узором.

— Вот, — сказала она с некоторым смущением. — Его подушка. Сергей на ней спал все годы, что мы были женаты. Говорил, что она приносит удачу. Купил её на какой-то ярмарке в наш медовый месяц и с тех пор ни разу не поменял, хотя я сто раз предлагала. Хотела выбросить после развода, но не выбросила. Не знаю почему.

Кодекс, до этого молча сидевший на плече у Забавы, встрепенулся и негромко каркнул.

— Это она, — подтвердила Анастасия уже без тени сомнения. — Эмоциональный якорь. Ваш муж привязан не к дому. Он привязан к этой подушке, и к тому, что она символизирует.

Сергей Матвеевич тихо появился в дверях спальни, и сейчас полупрозрачный, он казался почти материальным, будто серая краска кожи и волос на мгновение обрела цвет, а его тело — физический вес.

— Ты хранила мою подушку? — осторожно спросил он.

— Я хотела её выбросить! — вспыхнула Валентина Ивановна, прижимая подушку к груди чуть крепче, чем того требовала простая демонстрация улики.

— Но не выбросила.

— Потому что дура!

— Потому что любила, — продолжил Сергей Матвеевич.

Повисла пауза, какая случается в комнате, когда двое людей вдруг понимают, что говорят вовсе не о подушке.

— Дура и любила, — наконец согласилась Валентина Ивановна, и в её голосе прозвучало столько усталой нежности, что даже Забава, обычно готовая комментировать любую ситуацию, предпочла промолчать. — Иди уже, Серёжа. Там, наверное, тоже есть телевизор.

— Думаешь? — В голосе призрака проскользнула неуверенность, которую живые люди прячут гораздо тщательнее, чем мёртвые.

— Не сомневаюсь, — Валентина Ивановна улыбнулась сквозь предательски набежавшие слёзы. Ей не удалось их скрыть, хоть женщина и попыталась украдкой вытереть глаза рукой. — Но пульт не теряй. Ты и так полжизни провёл в поисках потерянного пульта, хватит хотя бы на том свете этим заниматься.

— Обещаю, — Сергей Матвеевич качнулся ближе, будто хотел коснуться подушки, но остановился в паре сантиметров, глядя на бывшую жену так, как, вероятно, не смотрел на неё уже очень давно. — Спасибо, что не выбросила.

— Не за что, — Валентина Ивановна отвернулась, чтобы не разрыдаться окончательно у него на глазах, и тут же, спохватившись, добавила совсем другим тоном. — И хватит переставлять мебель по ночам.

Анастасия, стоявшая чуть поодаль с папкой в руках, поймала себя на мысли, что забыла, зачем вообще держит эту папку.

«Странное дело, — подумала она. — Пришла добиваться выселения через суд, а получаю развязку, которая куда убедительнее любой статьи Навьего Кодекса. Иногда закон и правда не самое сильное, что есть в этом мире».

Брошь на её лацкане в этот момент стала невыносимо холодной, словно украшение превратилось в кусочек льда. Где-то очень далеко муж почувствовал не споры о законах, а разговор о любви, и это волновало его куда сильнее любых судебных процессов.

«Не сейчас, Горан», — мысленно осадила его Анастасия.

Забава тихонько всхлипнула в углу, не притворно, а по-настоящему, промокнув глаза рукавом.

— Это самое трогательное дело за всё время моей работы здесь, — прошептала ведьмочка. — Я думала, будет просто призрак и чашка. Просто смешно.

— Хорошие дела редко бывают только смешными или только грустными, — так же тихо ответила ей Анастасия. — Обычно они и то, и другое одновременно. Как, впрочем, и хорошие