Бесчувственный. Ответишь за все - Виктория Кузьмина

Он медленно, с преувеличенной, хищной неспешностью, поднялся со своего стула. Он был таким высоким, таким мощным. Его тень накрыла меня целиком. Я инстинктивно сделала шаг назад, натыкаясь на косяк двери.

Он подошел вплотную. Воздух сгустился, насыщенный его гневом и дикой, необузданной силой. Он наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую каплю воды на его ресницах.

— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?

40

— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?

Тишина в его квартире, и без того густая, сгустилась окончательно, словно вобрав в себя этот вопрос и наполнив им каждый уголок. Я стояла, вжавшись в косяк двери, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но под этим страхом, глубже, закипала та самая ярость, что копилась все эти дни. Унизительные, страшные, запутанные дни.

— Я сказала, что уйду! — выдохнула я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. — И что пойду в полицию. И расскажу всё.

Он выпрямился и отступил. Но давление его ауры лишь возросло.

— Полиция, — произнес он, растягивая слово. — И что ты им расскажешь? Что я держу тебя здесь против твоей воли? — Он медленно обошел меня, вынуждая развернуться и не выпуская из ледяного прицела своего взгляда. — У тебя нет доказательств. Одно твое слово против моего. И поверь, — он остановился прямо передо мной, — мое слово значит все.

Отчаяние, острое и беспомощное, сжало горло. Он был прав. Он всегда был прав в этом.

— Тогда… тогда я просто уйду! Исчезну! — это прозвучало как детский лепет, и я это понимала.

— К маме? — один-единственный вопрос, вонзившийся как нож.

— Дай мне мой телефон, — прошептала я, и в голосе снова появилась мольба. — Пожалуйста, Сириус. Просто телефон. Мама… она сходит с ума.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то промелькнуло — не победа, а скорее холодное любопытство.

— И что ты ей скажешь? — спросил он, скрестив руки на груди. — Придумаешь сказку о том, как «простудилась»?

— Зачем ты это делаешь? — голос сорвался, и по щекам, наконец, потекли предательские слезы. — Что тебе от меня нужно? Почему ты не можешь просто отпустить меня?

Он шагнул вперед, и его пальцы коснулись моей щеки, смахнув слезу. Прикосновение было обжигающе-нежным, контрастируя с жестокостью его слов.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Ты моя. А то, что мое, никуда не уходит. Принимаешь это и твоя жизнь здесь может быть вполне сносной. Борешься и будешь получать только боль. Выбор за тобой, зверушка.

С этими словами он развернулся и снова направился к своему столу, как будто наш разговор был исчерпан. Его спина, широкая и неприступная, была таким же окончательным ответом, как и его слова.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СИРИУС БЕСТУЖЕВ!

Он развернулся, а кинул меня прищуренным довольным взглядом. Его губы тронула та самая порочная усмешка. — Это уже прогресс, зверушка. Ненависть это хоть что-то. Это куда лучше твоего жалкого страха. А теперь иди в свою комнату. Надоели твои истерики.

С громким рыданием, которое я больше не могла сдержать, я побежала в свою комнату, захлопнув дверь так, что стеклянная вставка задрожала.

Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и дала волю слезам. Они были горькими, солеными, полными ярости и отчаяния. Как он смеет? Как он смеет так со мной обращаться?

Вдруг я почувствовала знакомое теплое прикосновение. Пушок. Огромный белый пес бесшумно подошел к кровати и устроил свою мохнатую голову у меня на коленях. Я обвила его шею руками, уткнулась носом в его густую, чистую шерсть.

— Он монстр, Пушок, — прошептала я, всхлипывая. — Абсолютный, законченный тиран. И самое ужасное… самое ужасное, что иногда… иногда мне кажется, что под всей этой ледяной коркой в нем есть что-то еще. Но это просто глупо, да? Он просто играет со мной, как кот с мышкой.

Пушок недовольно ворчал, будто соглашаясь или, наоборот, споря. Его глубокий, грудной урчащий звук заставил меня улыбнуться сквозь слезы.

— Ты всегда на моей стороне, да? — я почесала его за ухом. — В отличие от твоего хозяина. Он хочет, чтобы я была его вещью. А я не хочу. Я не могу.

Пес вздохнул, словно усталый взрослый, слушающий капризы ребенка, перевалился на бок и положил свою тяжелую лапу мне на ногу, а затем устроил свой пушистый хвост так, будто это было отдельное существо, пришедшее меня утешать. Он прикрыл глаза, издавая довольные воркующие звуки, и слушал мою бессвязную болтовню, смесь жалоб, ругательств и отчаянных вопросов.

Я не заметила, как слезы высохли, а голос стал тише. Тепло его тела, его спокойное, ровное дыхание и абсолютная, безоговорочная преданность, исходившая от него, действовали лучше любого успокоительного. Я говорила, гладила его по голове, и постепенно тяжесть на душе стала отступать, сменяясь усталостью. Глаза сами закрывались, а голова становилась тяжелой. Я даже не заметила, как провалилась в сон, все еще обняв за шею своего мохнатого телохранителя и друга.

* * *

Утро пришло с первыми лучами солнца. Я проснулась одна, лежа на самом краю кровати. И на простыне, рядом с подушкой, лежал мой телефон.

Сердце екнуло. Я схватила его. Он был заряжен. Я победила. Не знаю, как. Истерикой, упрямством или просто потому, что он устал от моих слез, — но он вернул его.

Но между тем его поступки становились для меня все более загадочными. Обижает, предлагает чушь… А потом мазь от синяков, теперь телефон. Что это? Новая игра? Попытка задобрить перед новой жестокостью? Я не понимала. Но сейчас это было неважно. У меня был телефон.

Я тут же набрала маму.

— Агаточка! Наконец-то! — ее голос прозвучал взволнованно и… сердито. — Я выехала в институт уже. Ты где? Почему не берешь трубку? Не отвечаешь на сообщения? Я в деканат звонила, мне сказали, что ты пары пропускала! Что случилось?

У меня все оборвалось в груди. Нервы натянулись, как струны. — Мам, все в порядке, я… я простудилась немного. Поэтому и не было меня. Лежала в общежитии, телефон был на беззвучном, проспала все.

— Простудилась? — мама не верила, я слышала это по тону. — А почему мне не позвонила? Я бы приехала, помогла. Ты моя дочь, я за тебя переживаю!

В этот момент дверь в мою комнату беззвучно открылась. На пороге стоял Бестужев,