Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Но с того времени Босуэлл мог спать, пить, раздеваться в присутствии Роберта без боязни. И порой они сидели вдвоем в ночном карауле плечом к плечу, молча, глядя в затухающие угли костра, в том же единении, которое нашло на них тогда в камере, но больше не требовало физического утоления.

Болтон шел на подмогу во главе авангарда.

— Ты еще никого не четвертовал, дядя?

— Нет, — сознался Болтон, — хотя очень хотелось.

Ральф Невилл отказался принять выкуп за остающихся в тюрьме и отправил в погоню за беглецами работягу Роджера. Роджер вместе во всеми бойцами попал под засаду, после чего Вестморленду было послано верхнее платье кузена с клятвенным заверением, что на другой день он получит исподнее, а там — и кожу, содранную с родственника живьем… Болтон всегда крепко держал свое слово, и Вестморленд, злой, как сотня чертей, вынужден был обменять своих плененных англичан на полтора десятка Хепбернов. Обрел он и основательно потрепанного кузена, после чего немедленно попытался взять в клещи дерзких шотландцев. Но пришедший следом за Болтоном Джон Бинстон, горевший желанием доказать после того поражения свою доблесть, частью удачно вырезал Невиллов, частью увел у себя на хвосте в холмы, где, по старой привычке приграничников, растворился в пейзаже, а Невиллы, не солоно хлебавши, возвратились восвояси. Но дома их ждали не самые приятные новости — фермы на землях Вестморленда одна за другой занимались ровным светом ночного пожара. И обратной дорогой до Хермитейджа Белокурый снимал с деревьев, хоронил своих кинсменов, там, где это еще было возможно. Покойный Руперт Хепберн был прав — они не остались без отмщения. Рваная рана на груди заживала плохо, когда же затянулась — оставила по себе багровый, криво сросшийся рубец… теперь он был клеймен Лиддесдейлом навеки.

39

Шотландия, Западная марка, Карлаверок, зима 1529

Настала зима в холмах, на болотах вокруг Хермитейджа, впервые ставших проходимыми из-за холодов, выли голодные волки, и однажды утащили неосторожного пастуха — поутру, морщась, Патрик увидал в отворенное окно обглоданное тело на свежем снегу, пятна растекшейся крови. Эта картина долго вставала у него перед глазами первой в те дни, когда он был вдали от Караульни, уже на следующий год. На Святки Белокурый отправился в Карлаверок, проведать мать и сестру. По новому снегу дорога была свежа и приятна. Когда, достигнув твердыни Максвеллов, окруженной темной, льдистой водой, граф миновал подвесной мост, стремительно влетев на жеребце вглубь двора, он огляделся, насторожился — из окон второго этажа слуха его достиг девичий голос, напевавший старинную песню про короля холмов… задрав голову, он некоторое время вслушивался, спешившись среди кинсменов.

Шла по лесной долине,

Шла, не искала тропки,

Когда изорвал мне юбки,

Когда истерзал мне бедра зеленый чертополох.

Чертополох стал красным.

Ты вышел на голос крови, на зов мой из-под холма,

Сияющий и прекрасный,

Серебряный дух долины, губами поймал мой вздох.

Чертополох стал белым,

Сиреневой сердцевины

Не стало, не стало сердца, голоса, жил, души,

Когда я упала в бездну, там, на краю холма.

Когда надо мной струились все счастья мои и вины,

Когда надо мной склонялись столетия, будто дни,

Когда надо мной молились: бродяжка сошла с ума.

Чертополох стал белым,

Белым и ледяным.

А мы с тобой пировали, летнею королевой

Братья твои прозвали меня, и превознесли

Выше земных владычиц,

Выше хрустальной сферы творенья — до самых звезд.

От наших губ росли

Два молодых побега, серебряный и небесный, зеленый, как лес, земной,

Свиваясь в одно растенье…

А после пришли за мной,

Горячим железом плуга вскрыв глубину холма

Горячим клинком врезаясь в криком кричавший дерн.

И не нашли чертогов,

Ни златых одеяний,

Ни чаш,

И ничьих следов —

Только мою улыбку на челе королевы,

Только босые ноги в крови,

Только на руках —

Серебряное от света,

Завернутое в накидку, король мой, твое дитя —

В чертополох зеленый…

Угадав наконец окно, Патрик прошел на голос, через холл, в женскую половину, провожаемый не самыми дружелюбными взглядами кинсменов отчима, сопровождаемый еле слышными разговорами за спиной, бегло преодолел ступени винтовой лестницы, плечом навалился на грубую дверь, встал у притолоки, улыбаясь… раздалось кудахтанье служанок, упало шитье с колен — и песня оборвалась.

— Ну, ты ждала меня? Ты пела это для меня?

Дженет Хоум, хохоча, повисла на шее любимого брата:

— Конечно, король мой, для кого же еще!

Но когда он обнял ее крепко, как обнял бы ребенка, под руками его расцвело от ласки тело женщины… немного смутившись, Патрик выпустил сестру из объятий, поцеловал в лоб. Сестрица выросла, и совсем материнские, хотя и серые глаза глядели на него с прелестного полудетского личика.

— Кто ж виноват, если ты и вправду — король дуун-ши… — хихикнула Джен. — Ветреный, лживый, коварный… и такой красивый, мой Бог!

— Ветреный — еще куда ни шло, но коварный? — переспросил Патрик, приподнимая бровь. — Лживый? Разве я лгал тебе, Дженет, хоть когда-нибудь?

— Мне — нет, — снова хихикнула дерзкая девчонка, — но моему дяде Хоуму ты пообещал известия о моей свадьбе? Или нет?

— Было, — согласился Патрик, припоминая.

— Что ж, теперь он присылает справиться о том, не выхожу ли я замуж, по два раза в месяц.

— Когда-нибудь ему это надоест, — предположил граф.

— Насколько я знаю Хоумов, вряд ли, — прошуршало платье по каменному полу, прозвучал знакомый голос, так похожий на голос Джен, но ниже, с глубокими грудными нотками. — Дорогой мой, дурные манеры не к лицу графу Босуэллу. Прежде сестры мог бы поприветствовать хозяина дома…

— Да, мама, — обреченно согласился Патрик, оборачиваясь к леди Агнесс с усмешкой. — А в Хермитейдже мои манеры тебя устраивали? Там ты не делала мне замечаний.

— Там хозяин дома — ты, и твое дело, какое впечатление ты произведешь на гостей, — глаза лучезарной Агнесс загорелись ехидным огоньком. — И там твои гости, как правило, обладают столь дурными манерами, что ты на их фоне кажешься совершенством…

Граф Босуэлл рассмеялся, поцеловал леди Максвелл руку, спросил лукаво:

— А не на их фоне? Вовсе и не такое сокровище, хочешь ты сказать?

— Не сокровище, определенно! — подтвердила строгая мать. — Спускайся в зал, и живо,