Босс замедленного действия - Оливия Хейл

слышал от него подобные фразы, в детстве считал его самым умным человеком на Земле. Теперь я задаюсь вопросом, понимает ли он вообще большинство из них. Он никогда не интересовался созданием бизнеса.

Только кражей их активов.

— Ты вышел из тюрьмы, — говорю я. Мы дошли до кофейни, я придерживаю для него дверь. Он заходит и стягивает кожаные перчатки. Как долго он прождал у моего здания?

— Да, — говорит он. — Уже шесть месяцев.

— Твоя жена, наверное, рада.

Он бросает на меня проницательный взгляд.

— И да, и нет, — признает он. — Это немного упрощает бракоразводный процесс.

Мы заказываем два кофе, оба черных, и садимся у входа. Я не снимаю пальто, а под столом нога нервно дергается, пытаясь сжечь адреналин, бурлящий во мне. Гнев тяжелый и горячий за ним.

Папа широко улыбается.

— Итак? Как ты поживаешь?

— Ты знаешь, как я поживаю, если следил за новостями, — я делаю глоток кофе. Обжигает. — Зачем ты хотел этой встречи?

Он смотрит в свою чашку. Уголки рта смягчаются, словно он хмурится. Это выражение раскаяния.

Я не верю ему ни на йоту.

— Я сделал много такого, чем не горжусь. Больше, чем ты знаешь, больше, чем я бы упомянул. Но одна из вещей, за которые я себя ненавижу больше всего — это то, что я сделал с твоей матерью и тобой.

— Притворялся, что женат на ней, когда не был, — говорю я. — Притворялся, что работаешь в праздники, когда не работал.

Его, кажется, не удивляет кислота в моем голосе.

— Да. Все это. И за то, что сел в тюрьму, за то, что исчез из твоей жизни. За то, что вообще когда-либо занимался незаконными делами.

— М-гм, — я делаю еще один глубокий глоток кофе. Кажется, это единственное, что сохраняет мне рассудок.

— Я все еще твой отец, даже если все испортил. И я испортил. Но я буду твоим отцом до самой смерти, и я хочу… очень хочу, Картер, получить шанс доказать тебе, что я изменился.

Я смотрю на него в упор. Мне уже не девятнадцать, наивному и зеленому. Даже не двадцать пять, полному надежд.

— Ты никогда не получишь ни цента моих денег, — говорю я. — Я никогда не вложусь в твой стартап, никогда не позвоню влиятельному другу от твоего имени. Понимаешь?

— Да. Боже, да, я не за этим пришел.

— Мне плевать, если ты не за этим пришел сегодня. Но однажды ты подумаешь об этом, если не думал раньше. И я хочу, чтобы ты знал: эта дверь закрыта навсегда. Она, блин, наглухо заварена. Понял?

— Закрытая дверь. Понял, — говорит он, медленно кивая. Выражение его лица не меняется. — Ты прав, что говоришь мне это. Ты умнее, знаешь, чем твои братья и сестры.

Я прищуриваюсь. Это не то русло, в котором я хотел, чтобы шел этот разговор. Да черт, я вообще не хотел этого разговора.

— Они навещали меня в тюрьме, ты знал? Все трое. Они тоже злились, конечно, но позволили мне объясниться. Ты никогда, — папа звучит почти гордо этим фактом, одаривая меня кривой усмешкой. — Мы с тобой одинаковые, Картер.

— Нет. Мы ни капли не похожи.

Он усмехается.

— Думаешь, твоя целеустремленность — совпадение? У тебя мои амбиции, сынок, но у тебя хватило ума делать все законно. Это у тебя от матери.

Я качаю головой.

— Я не хочу это слышать.

Он смотрит на очередь хорошо одетых людей, ждущих у кассы. Все готовы идти на работу.

— Дженни только что вышла замуж. Ты знал? Она ждала, пока я выйду, чтобы я мог провести ее к алтарю.

Не то, что я хочу слышать. Совсем нет. Ярость, смешанная с сочувствием к той, другой семье. Как они могли его простить?

— Они знают обо мне? И о маме?

Папа кивает.

— Я рассказал им все несколько лет назад. Больше никакой лжи, Картер. Ни им, ни тебе. Никогда больше.

— Ты лучший лжец, которого я встречал.

— Я такой, — говорит он. На его лице нет ни стыда, ни сожаления. — Но это того не стоит. Это разрушило мою жизнь и ранило слишком многих, кого я люблю.

Любит. То, на что он никогда не был способен, думаю я, но не говорю.

— Уильям теперь врач. Он на два года старше тебя.

Я ставлю чашку так резко, что стол дребезжит.

— Я не хочу знать.

— Ладно, понял. Всему свое время, — говорит он. — Но им любопытно.

— Ты написал маме, — говорю я, голос, как гранит. Хватит. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова с ней связывался.

Папа медленно кивает.

— Я понимаю это. Но у нас с ней были отношения помимо тебя, знаешь. Она могла бы захотеть…

— Тогда ты ждешь, пока она сама свяжется. У нее есть твой номер. Но ты никогда, блин, не будешь ждать у ее квартиры, как сегодня меня. Ты понял? Сделаешь так, и я никогда не заговорю с тобой до самой смерти. И я, блин, серьезно. Ты больше не трогаешь маму.

Он откидывается назад, глаза слегка расширяются. Но кивает.

— Понял, — говорит он. — Ты хорошо к ней относишься.

— Не то, чему я научился у тебя, — я допиваю остатки кофе. Это уже слишком затянулось. — Слушай, я понимаю, ты вышел из тюрьмы и готов собирать осколки своей прошлой жизни. Но мы не сидели и не ждали этого. У меня есть жизнь. У мамы есть жизнь. И нам обоим лучше без тебя.

Папа неподвижен, глаза нечитаемы.

— Хорошо. Я понимаю.

— Ты лгал нам каждый божий день, что был с нами в Нью-Йорке. Если не словами, то поступками, — говорю я. — Я думал, мой отец — блестящий бизнесмен в разъездах. А оказалось, он мошенник, лжец и аферист.

— Я был всем этим, — говорит он. — И отцом. Я всегда дорожил этой ролью больше всего.

— Я не верю тебе, — слово, которое я не добавляю — «пока». Может, однажды и поверю. Но открыться этому человеку снова — это так далеко в будущем, что нужно смотреть в бинокль.

— Спасибо, что поговорил со мной, — говорит папа. — Хочешь, чтобы я…

— Ждал, пока я сам свяжусь.

— Хорошо. Я смогу.

Я встаю, готовый уйти, когда меня осеняет. Уильям и Дженни. Он назвал имена моих сводных брата и сестер, имена, которые я видел только раз в файле детектива и не мог забыть. Уильям, Дженни и Сара.

И я, Картер.

Ужасное подозрение пронзает меня. Я так мало знаю о том, что он делал, когда был в бегах… но ничего хорошего.

— Ты когда-нибудь был в Олриче? Лет десять назад?