Если бы не моя малышка - Кейт Голден

одно умирает — другое рождается. Ты чувствуешь этот подъём, эту лёгкость, это волшебство сердца — а потом оно тебя же и раздавливает, ломает тебе кости, ты зализываешь раны и живёшь дальше. Это как дыхание. Или как прилив и отлив моря.

Мозг Тома, наверное, самое завораживающее место на свете. Хотелось бы, чтобы он был похож на книжный магазин в несколько этажей, по которому я могла бы бродить целый день.

— Я понимаю тебя, — говорю я. — Просто это не для меня. Я бы предпочла не проводить вечность в аду — ни буквально, ни метафорически.

— Не стоит недооценивать ад разбитого сердца, — мягко отвечает он. — Редко в жизни чувствуешь что-то так остро, как тоску. Я ломал кости, и это болело меньше.

Я открываю рот — и тут же его закрываю. Он не сказал ничего конкретного, что могло бы меня насторожить, но теперь, когда я это заметила, не могу развидеть.

— Что?

— Ничего. — Узнавать о нём всё больше — почти наркотик. Каждый раз, когда открывается новый слой, будто выигрываешь джекпот. Кажется, я начинаю понимать азартных людей.

— Клем.

— Я же ничего не сказала!

— Да, но глаза у тебя слишком большие, чтобы что-то спрятать. Прямо увеличительные стёкла.

— Ладно. Может, в этом, собственно, и кроется твоя проблема?

Том поднимает обе брови. — Ломать кости?

Я цокаю языком, и он сдаётся: — Сердечные муки?

— Ты когда-нибудь слышал такую цитату: «Когда поэт пишет ей сонет — значит, он её любит. Когда поэт пишет ей двести сонетов — значит, он любит сонеты»?

— Ты думаешь, я люблю быть с разбитым сердцем.

— Нет. Нет, конечно, нет. — Я пытаюсь подобрать слова. — Что, если ты выбираешь женщин, которым не нужно ничего серьёзного, — я киваю на себя, что не вызывает у него ожидаемой улыбки, — или тех, кто, ты точно знаешь, просто использует тебя и выкинет — твоих этих ведьм-богинь. Может, ты получаешь удовольствие от этого чувства — от тоски, как ты сказал. От того, чтобы нырнуть в самую глубину человеческих эмоций, какой бы болезненной она ни была. Чтобы потом написать об этом.

— А, ну… Не скажу, что мне это нравится. Но я и не боюсь этой агонии, если ты это имеешь в виду.

Я не могу удержаться от смешка.

— Том, да ты бы бросил своё сердце в открытый блендер, лишь бы потом сотворить что-то гениальное из того, что вылетит наружу.

Том молчит, слегка растерянный. Красивая официантка подливает нам воды, и внезапно, наслаждаясь собственным остроумием, я чувствую себя ужасно.

— Боже… — вздыхаю я, опуская голову в руки. — Прости. Это было полное нарушение границ и к тому же…

— Графичное?

Я поднимаю взгляд — он не выглядит злым.

— Мне очень жаль. Я просто отвратительна на свиданиях.

Он берёт мою руку, отнимает её от лица и гладит большим пальцем.

— Всё в порядке. И, кстати, ты очень проницательная. Мне ужасно нравится, как работает твой мозг.

Он проявляет ко мне куда больше снисходительности, чем я заслуживаю.

— Просто я уже видела подобное.

— Твоя мама?

Мой тяжёлый вздох заставляет свечу между нами колыхнуться.

— Иногда мне кажется, она уже двадцать четыре года пытается заново разыграть тот самый распавшийся роман, надеясь, что на этот раз он сложится. Это самое мучительное — смотреть, как она снова и снова себя ранит.

— Тебе никогда не следовало собирать осколки за ней, — тихо говорит он. — Тем более, когда ты была всего лишь ребёнком.

Прежде чем я успеваю ответить, в нашу нишу сажают ещё одну пару. Они шепчутся над меню под ленивый джаз. И тут до меня доходит: при всех его рассуждениях о любви и разбитом сердце мы так и не говорили о его прошлых отношениях. Он знает всё про Майка — даже больше, чем мне хотелось бы. И, несмотря на это, Том не отгораживается. Я видела его интервью и знаю, как легко он умеет ставить границы. Решаю начать с безопасного:

— Ты писал To the End о ком-то конкретном?

— Отчасти.

— А Kingfisher?

— Похоже. Кусочки, фрагменты.

Как бы невероятно это ни казалось, я молчу, позволяя ему подойти ко мне самому — как дикому псу, не доверяющему чужим.

— Эти кусочки, что разбросаны по обоим альбомам — моменты из моей жизни, — говорит Том, глядя в стакан с водой. — Связанные со всевозможными падениями… С потерянной любовью, конечно, но и с другими — трудными и прекрасными периодами тоже… — Он наблюдает за колебанием пламени между нами. Я тоже смотрю на свечу, жду, когда он продолжит. Когда вновь встречаю его взгляд, глаза у него блестят. — Не уверен, что это разговор, подходящий для ужина.

Вместо ревности или осуждения во мне рождается только сострадание. Я не плакала при ком-то с восьми лет. Даже при маме. Хотя ближе всего к этому я была именно с Томом — в этом туре. И это вдруг кажется пугающе искренним.

— Мне жаль.

— Не нужно. — Он коротко смеётся, втягивая обратно ту влагу, что затуманила его глаза. — Совсем не нужно. Это было давно. — Он делает глоток воды. — Ну что, кто теперь ужасен на свиданиях?

Он снова уводит разговор от своего прошлого. Меня тянет спросить больше, но я напоминаю себе: в конце концов, это не мой парень. Зачем мне знать подробности его загадочной любовной истории? Мы оба понимаем, что всему этому рано или поздно придёт конец. Вместо того чтобы копать дальше, я просто говорю:

— Тяжело открывать старые раны.

— Со мной это впервые оказалось легко. Обычно я о ней вовсе не говорю.

О ней.

Вот это больно. Хотя не так больно, как представить, что он переживал это в одиночестве. Эта мысль разрывает меня на части. Я понимаю, что с радостью взяла бы на себя его тоску по Каре, даже если бы она сломала мне спину, лишь бы он больше не нёс её сам. — Ты можешь говорить со мной о чём угодно.

— Для человека, который старается избегать боли, ты слишком быстро принимаешь чужую на себя.

— Я?

— Клементина. Разве ты не считаешь себя невероятно чуткой? — Пока я ищу ответ, Том закрывает глаза на мгновение. — Хочешь облегчить моё страдание, или страдание своего бывшего, или своей мамы… Даже Молли, ради Бога. Ты ведь чуть не отказалась от дуэта ради женщины, которую почти не знала.

Я пожимаю плечами под тяжестью его ненужной похвалы.

— Она моя подруга.

— Но не только в этом дело. — Он словно готовится к чему-то. Опускает брови, пододвигается ближе.

На мгновение охватывает ужас: он понял меня, так