Если бы не моя малышка - Кейт Голден

— Мне предложили пройти прослушивание для мюзикла осенью, — выпаливаю я, просто чтобы переключить мысли с первобытного влечения на человеческий разговор.

— Правда? Господи, Клем, это же потрясающе.

— Всего лишь хор, но… это было невероятно круто, — признаюсь я. — Где-то внутри шестнадцатилетняя я сейчас танцует от счастья.

— А нынешняя версия? — спрашивает он.

Я разглаживаю тонкие складки на юбке.

— Это просто нереально. Из-за мамы и всего остального.

— В твоём городе нет сиделок? Ты не могла бы делить время?

— Фибромиалгия — это не болезнь, для которой положен уход. Тем более оплачиваемый страховкой. У мамы просто тяжёлое время — больше обострений, симптомы хуже. Иногда её депрессия во время приступов — самое серьёзное из всего. Поэтому это клиническое испытание может быть для неё шансом. Оно как раз для пациентов вроде неё.

Он берёт меня за руку.

— Мне жаль, что вам обеим приходится с этим жить. И что это прослушивание не повод для твоей радости.

— Всё в порядке. Уже то, что меня вообще пригласили — приятно. Это значит для меня больше, чем я думала.

Такси останавливается в неприметном переулке. По обе стороны — мешки с мусором и стены, расписанные граффити.

— Значит, я выбрал отличное место для второго свидания. Сюда, — говорит Том, и я следую за ним, стараясь не утопить каблуки в непонятной грязи.

Он проводит нас через неприметную дверь — и я мгновенно понимаю, где мы.

Волна изумления накрывает меня так сильно, что это почти похоже на испуг. Я не представляю, как оправлюсь от такого: мы за кулисами.

— Это что, Уолтер Керр? — шепчу я, узнавая изумрудную плитку и медные стены коридоров. Всё вокруг будто изнутри музыкальной шкатулки… Я столько раз мечтала оказаться здесь.

Том впечатлён.

— Знаешь, что сегодня идёт?

Я качаю головой, прикусывая губу, чтобы не вскрикнуть от восторга.

— Мюзикл “Хейдестаун”, по греческому мифу об Орфее и Эвридике. Говорят, он просто потрясающий.

Я снова качаю головой, ошеломлённая.

— Это лучшее свидание в моей жизни.

Том тихо смеётся. Охранник проводит нас через служебный вход и усаживает как раз в тот момент, когда свет начинает гаснуть. Я понимаю — этот тайный путь нужен был, чтобы Тома никто не заметил.

Звучит увертюра, гул толпы затихает, и моё сердце подскакивает к горлу ещё до того, как прозвучала первая нота.

26

— И гармонии... — говорю я, жуя куриное пармиджано, которое, кажется, действительно из Италии. Мне приходится сдерживаться, чтобы глаза не закатились от удовольствия. — Просто мурашки. Кстати, это божественно вкусно.

— Рад, что тебе нравится, — отвечает Том. — Я всегда прихожу сюда, когда бываю в городе.

Мы сидим в самом конце ресторана “Melograno”. На вид он скромный — простая керамическая посуда, старинная кирпичная кладка, — но по публике видно, что место не из дешёвых.

Все вокруг красивы и одеты в вещи, настолько дорогие, что на них даже нет показных логотипов. Никто не обратил внимания на Тома, но метрдотель без лишних вопросов провёл нас в отдельную комнату, и я сразу поняла: не впервые обслуживает знаменитость, желающую остаться незамеченной.

Том смотрит на меня с той же беззаветной нежностью, что и весь вечер, отпивая воду. Смотрит так, будто влюбляется.

— Гармонии и правда были нечто. Их голоса — будто инструменты, и когда они звучат вместе… это просто завораживает. Думаю, я слышу музыку по-другому, когда ты рядом.

Я не могу сдержать улыбку.

— Обожаю, как ты говоришь. Что ты сказал во время антракта?

Том качает головой. — Не помню.

Официантка подливает воду и зависает возле Тома уже третий раз за вечер. Кажется, вот-вот скажет что-то бессмысленное просто чтобы задержаться. Как ваш стейк, сэр? Хотите к нему танец на коленях? Она молода, красива, и я провожу пальцем по изгибу его большого пальца, пока она не понимает намёк. Мой.

— Роскошный, — напоминаю я, игнорируя её, пока она не уходит. — Ты сказал, что финал первого акта был роскошным.

Он смеётся, и я буквально таю в кресле.

— Но ведь так и было.

— Знаю. — Перед глазами снова вспыхивают алые лучи света, сопровождавшие трагичный финал, и по коже бегут мурашки, как в тот момент, когда Орфей пел. — Я никогда этого не забуду. Моё сердце навсегда разбито.

— Древние греки кое-что понимали о разбитом сердце.

— Как и Шекспир, и твоя подруга Нора Эфрон.

Уголки его губ изгибаются. — И на что ты этим намекаешь?

Я колеблюсь, решая, стоит ли быть честной.

Том не даёт мне отступить: — Говори.

— Ты просто подтверждаешь мою теорию, вот и всё.

— Про автоматы, значит?

— Посмотри на сюжет: Орфей любит Эвридику. Она не особо уверена, но он всё равно её увлекает...

— Некоторые сказали бы, что она была тронута его голосом и верой в лучший мир, — поправляет Том, делая глоток вина. — Но продолжай.

— Даже если так. К чему приводят её романтические решения? К вечности в Аду. А он остаётся без любимой женщины навсегда. Я пас.

— Я пас, — эхом повторяет Том.

Я понимаю, что он флиртует, но я решительно намерена доказать свою точку зрения.

— Я видела столько мюзиклов с похожим сюжетом. В “Однажды” — она убеждает парня бороться за его бывшую, верно? А потом сама влюбляется в него и вынуждена смотреть, как любовь всей её жизни уезжает в Нью-Йорк к какой-то безымянной женщине, пока она остаётся в Дублине — с ребёнком и пианино.

— Он подарил ей новую надежду, которой у неё никогда… — начинает Том.

— “Пробуждение весны”, — перебиваю я, вспоминая меланхолично-попсовую трагедию юности и боли. — Мельхиор убеждает Вендлу переспать с ним, и она буквально погибает.

Том усмехается: — Этот, боюсь, я не видел.

— “Вестсайдская история”. Самый мучительный из всех. К чему приводит риск Марии? Она отдаёт Тони своё сердце — и в финале плачет над его мёртвым телом.

— Этого я тоже не видел, — говорит он с серьёзным видом.

Мои глаза чуть не вылезают из орбит.

— Что?

Он смеётся, прежде чем мой ужас успевает укорениться.

— Шучу. Если правильно помню, смерть Тони приводит к миру между двумя вечно враждующими сторонами. В этом ведь сила их союза, не так ли?

— Да. Это прекрасно. Именно поэтому это мой любимый мюзикл — он разбивает меня на куски каждый раз. Я не говорю, что любовь нереальна или что она ничего не стоит. Я не какой-то скряга, машущий кулаком на подростков с сердечками в глазах. Я просто говорю, что это рецепт боли.

— Но ведь как и всё в жизни, — говорит Том. — Цикл природы: