Если бы не моя малышка - Кейт Голден

Когда я открываю дверь, на пороге стоит Том. Уже вымытый, одетый в мои любимые «поэтические» вещи: бежевые брюки, кеды, джинсовку девяностых и белую рубашку. На фоне яркого света коридора он похож на высокого, как секвойя, мессию инди-рока.

Я мысленно проклинаю себя за обильное ночное средство от прыщей.

— Что ты здесь делаешь?

— Доброе утро, — тихо говорит он. — Как спалось?

— Кто там? — Инди будто уже снова провалилась в сон, но, вспомнив про возможное ограбление, с трудом подняла голову ради моральной поддержки.

— Эм… — я запинаюсь. Решаю, что врать Тому не хочу, и беззвучно произношу: Она знает.

— Привет, Инди, — кидает он в сторону комнаты. Его низкий голос вызывает мурашки по моим ногам.

Инди бормочет в подушку что-то вроде о господи, и я едва сдерживаю улыбку.

— Понимаю, это внезапно, — говорит он. — Но я надеялся, что смогу сводить тебя на то самое свидание.

— В... — я смотрю на телефон, —...пять тридцать утра?

Том криво улыбается, и мои колени превращаются в желе.

— Дай мне две минуты собраться.

— Конечно, но... — его взгляд скользит снизу вверх по моим голым ногам, —...в нынешнем виде ты мне тоже очень нравишься.

Две минуты, как выясняется, были слишком оптимистичны. Через шесть я уже в джинсах, кружевной блузке и старых надёжных ковбойских сапогах.

В лифте Том произносит:

— Значит, ты рассказала Инди. — Это не вопрос. И в голосе нет раздражения — скорее, одобрение.

— Она сама догадалась, — признаюсь. — И пообещала никому не рассказывать.

— Логично. Всё-таки ей бы пришлось разбираться с последствиями.

Он прав. Как глава его соцсетей, она бы первой ловила удар. День, когда пресса узнает, что прославленный Том Холлоран встречается с «какой-то блондинкой-бэк-вокалисткой», станет днём интернет-апокалипсиса.

Внизу нас уже ждёт ярко-жёлтое такси, и я вижу, как над горизонтом поднимается солнце, окрашивая кирпичи, стёкла и строительные леса в медово-персиковый оттенок.

— Куда мы едем, что нужно было выезжать на рассвете?

Том берёт мою ладонь в свою, тёплую и надёжную.

— Сюрприз.

Поездка короткая, и всё это время я жалею, что не села ближе, а ещё лучше — прямо на него, чтобы запомнить каждый уголок его лица.

На одном светофоре Том машинально проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки. Я снова поражаюсь, сколько в нём силы — и как бережно он сдерживает её рядом со мной. Моя ладонь тонет в его, как матрёшка в матрёшке. Он поглаживает кожу между пальцами, и я забываю дышать.

Опускаю стекло, чтобы впустить немного воздуха, и смотрю на суетливый город. Уже достаточно светло, чтобы всё рассмотреть: машин больше, чем я когда-либо видела, мусора больше, чем ожидала, а здания слишком высокие. Воздух пропитан выхлопами и запахом жареного арахиса.

— Разочарована? — спрашивает он.

Я не хочу казаться неблагодарной или деревенской.

— Это потрясающе.

Том едва заметно усмехается: — Мне потребовалось время, чтобы влюбиться в Манхэттен. У него бешеная энергия, от которой ум закипает. Но у этого города слишком сильное сердце, слишком богатая история, чтобы списывать его из-за кирпича и асфальта.

— Зелени тут немного, — признаюсь я. Черри-Гроув, конечно, не Эдем, но весной он оживает — густая трава, цветы, луга, дубы и чёрная ежевика на каждом шагу.

— Мы приехали, — говорит он, расплачиваясь с водителем.

Мы выходим на улицу. Централ-парк — конечно же.

Том покупает у уличного продавца два кофе — и даже не даёт мне заплатить пополам — и мы входим в зелёный оазис. Стоило ступить за ворота, как весь масштаб становится очевиден: рука в руке, мы идём по извилистой тропинке сквозь зелёный калейдоскоп деревьев и листвы. Кедры склоняются к старым камням, оплетённым плющом. Кусты вырываются за ограду, тянутся к солнцу. Кофе пахнет сливками и теплом, грея ладонь.

— Всё ещё недостаточно зелено? — спрашивает он с мягкой улыбкой.

Мои глаза жадно впитывают каждый кусок скалы, каждый изгиб лианы.

— Здесь как дома, — говорю я. — Даже клаксонов не слышно.

На каждом повороте я жду увидеть потные летние толпы, но парк слишком просторен. И сейчас раннее утро в будний день. Такое чувство, будто он принадлежит только нам. Я смотрю вниз на его пальцы, так естественно переплетённые с моими.

— Папарацци так рано не просыпаются?

Его лицо морщится от беспокойства — может быть, он подумал, что меня задело то, что наше первое свидание приходится на ведьмин час, когда нас никто не увидит. Мои губы дрогнули, и все мышцы его лица тут же расслабились.

— Наверняка они охотятся за рыбой покрупнее. Больше переживаю, что наткнусь на людей, которые знают мою музыку. Но это, думаю, американская вещь. Дома, в Ирландии, я не так избегаю внимания.

Мне нравится, как Ирландия превращается в Уэйерленд. Нравится, что он всегда говорит люди, которые знают мою музыку или слушатели, но никогда — фанаты. Нравится его почти безумная скромность.

— Думаешь, какой-нибудь фанат сделает снимок и он окажется на TMZ?

— Они очень преданы, — его взгляд падает на обувь. — Очень уж хотят знать меня.

Мы проходим мимо ряда деревянных лавок, купающихся в утреннем солнце, хотя железные фонари ещё не погасли. Мимо меня пролетает сосредоточенный бегун.

— Это тебя раздражает?

— Нет. Я польщён их энтузиазмом, — признаётся он, ведя меня в пустую поляну. — Просто, думаю, им было бы досадно узнать, что я такой же человек, как и они.

Я перебираю в памяти двадцать четыре лета — и не нахожу ни одной картины прекраснее этой. Просторное зелёное поле без тени, без туристов, без голых пятен земли. Наверное, акров десять. Том садится в траву, усаживая меня к себе на колени, чтобы мои джинсы не промокли от росы. Его грудь крепкая и тёплая под моей спиной. Я вздыхаю и снимаю сапоги.

— Как заставка на экране, — говорю я. Пальцы находят крошечный одуванчик возле его ладони. Я срываю его, кручу тонкий стебелёк между большим и указательным пальцами, пока пушинки не разлетаются. — Почему здесь так пусто?

— “Sheep Meadow” открывают только в одиннадцать.

— Но ведь ещё и семи нет.

— “Dreamland” проходит на “SummerStage”, вон там. — Он кивает назад. — Попросил нашу службу безопасности об одолжении.

Я оборачиваюсь — и наши лица оказываются ближе, чем ожидалось. Щёки заливает жар, когда я вспоминаю прошлую ночь. Его пальцы на моей коже. Как он стонал моё имя. Его взгляд накаляется, растапливая меня.

— Это наше первое свидание, — изумляюсь я, что мой голос не звучит, как пар из чайника.

— Так и есть. — Его взгляд задерживается на моих губах. — Это нормально?

Я мягко