Чужие дети - Лина Коваль

— Тебя... шантажируют? Да? — предполагаю и, судя по тому, как брат резко отшатывается, понимаю: попала в точку. — Кто… кто это делает, Генри?

— Я не знаю, Катенок. У меня башка не варит. Я пытался заплатить, потратил все, что у меня было. Занимал у Аньки, у Александрова, у Григоровича… У тебя просил, помнишь?

— Да, — киваю. — Сумма была небольшой, я думала, ты просто забыл отдать. Напоминать не стала…

— Спасибо. Ты настоящий друг.

— Но... за что ты им платишь? — снова допытываюсь.

Во вдумчивом взгляде проскальзывает что-то вроде страха. Или... вины?

Будто случилось что-то страшное, но я об этом пока не знаю.

— Что ты сделал, Генри? — пугаюсь и еще раз сжимаю дрожащие мужские ладони.

— Помнишь… — он громко откашливается, прочищая горло. — Помнишь, ты говорила, что машину Варшавского перед тем, как он ушел на встречку... и вы врезались в Ивановых, кто-то… кто-то подрезал?..

— Конечно, помню. Адам точно был не виноват, но… — У меня во рту тоже становится сухо, а пальцы инстинктивно разжимаются и соскальзывают на колени.

Неверяще качаю головой.

Глаза Генри увлажняются, становятся беспокойными, дыхание учащается, а слова превращают мои внутренние переживания в катастрофу:

— Это был я, Катя!.. Этот кто-то — я!

Глава 40. Катерина

Осознание приходит не сразу.

Позже.

Пока Генри оправдывается (разве можно в такой ситуации себя оправдывать?), я разглядываю свои дрожащие ладони и вспоминаю холодную позднюю осень почти пятилетней давности.

Ночь, после которой все изменилось.

Для меня, Адама и для нашей пятимесячной дочери те минуты стали роковыми. Да, мы остались живы, но… наша семья умерла. Что-то светлое закончилось тьмой. Что-то более хрупкое, чем человеческая жизнь, но не менее важное и дорогое.

И да...

Мне казалось, я все про себя и бывшего мужа знаю. Думала, огонь внутри давно погас, но снова отправляюсь туда, в прошлое, и чувствую нестерпимое жжение в груди. Лицо вспыхивает, в шерстяном костюме становится жарко.

Это несправедливо.

Стискиваю скатерть.

Неправильно.

Смотрю на брата через призму того, что он говорит...

В голове образ Адама. Его бледное лицо в момент аварии, безжизненная маска — после, бессонница, ночные кошмары, наши глупые ссоры... Я так старалась. Клянусь, всеми силами пыталась сдвинуть бетонную плиту, что накрыла его своим весом, но не смогла.

И, в конце концов, ни один человек не заслуживает нести вину за другого и пожинать ее ядовитые плоды в виде всеобщего презрения и любого рода наказания.

— Я торопился, Катя… Очень торопился. Отец позвонил, спросил, где я, почему меня снова нет на долбаном ужине, орал как потерпевший, что вы тоже куда-то уехали. В тот день была презентация нового альбома рок-группы...

— Ты был пьян? — догадываюсь.

— Не помню, — он понуро качает головой.

— Значит, был?

— Я. Не. Помню. Катя! Возможно, я выпил шампанского... Немного...

Это снова страшный сон! Только мой!..

— Поверить не могу, Генри. Ты сел за руль в состоянии алкогольного опьянения! Ты виновник той аварии!..

— Если я и выпил, то не больше бокала... Ты ведь помнишь? Дорога обледенела, я решился на опасный маневр, не знал, что это вы… Я не знал!..

— Но ведь потом узнал! — громко обвиняю. Не сдерживаюсь.

Крупные слезы скатываются по щекам и падают в вырез пиджака, как шипящее масло, которое только распаляет жжение в груди.

Генри еще больше путает свои волосы пальцами и качает головой, его глаза остаются стеклянными и испуганными.

— Черт возьми, меня тогда накрыло. Видел, как вас занесло, но не знал, что это машина Варшавского. Было темно, говорю же: сильно торопился. Приехал домой, только припарковался, как он позвонил и попросил забрать тебя…

— Ты мог сразу сказать, Генри. Ты мог нам все сказать.

— Не мог, — он повышает голос и тоже злится. — Я не мог. Ты хоть представляешь, что бы сказал отец? Меня бы тут же отправили на освидетельствование, раздули бы эту историю на всю страну, полоскали бы нашу фамилию во всех желтых газетенках. Шуваловы-Бельские не участвуют в скандалах!

— Ах, нашу фамилию? — разозлившись окончательно, вскакиваю с места. Вот-вот взорвусь. — А то, через что прошел Адам и как говорили о нем? Что он пережил? И я вместе с ним. Этого ты не заметил, Генри? На это тебе было наплевать?

— Я хотел рассказать на следующий день. Потом решил выждать время... Началось следствие, я еще больше испугался и…

— Ты спрятал повестку, чтобы Адам не смог защититься и его побыстрее осудили!..

Вместо ответа брат опускает голову и шмыгает носом.

Я оказываюсь полностью права и продолжаю сопоставлять факты:

— А потом ты постоянно говорил о нем плохо! Обвинял Адама в том, что он нас бросил, и устраивал показательные выступления, когда ездил к нему с Жорой, чтобы подраться. Ты изображал из себя заботливого брата, защищающего меня от преступника, как ты называл Варшавского…

— Катя… Пожалуйста… — умоляет.

— Но преступник — это ты, Генри! Это ты! — со злостью хватаю свою сумку.

— Пожалуйста, только не уходи сейчас, Катя, — тихо просит он и поднимает бледное лицо. — Я знаю, что виноват. Просто струсил. Не смог!.. Но я не хотел вам зла, не хотел, чтобы вы расстались и тем более чтобы Лия страдала, этого тоже не хотел.

— Кто тебя шантажирует, Генри? — так и не решив, что делать дальше, вцепляюсь в кожаный ремень.

— Я не знаю, — брат сжимает челюсти и смотрит в окно. — Пишут в мессенджере раз в месяц с удаленного аккаунта.

— Разве так можно?

— Значит, можно, — усмехается.

— Куда ты отправляешь деньги?

— На электронные кошельки. Каждый раз цифры отличаются. Всегда разные.

— Что они сделают, если ты не заплатишь, Генри?

— Опубликуют видеозапись, — он прикрывает глаза и растирает лицо покрасневшими ладонями. — В длинномере, от удара которого уходил Варшавский, был установлен видеорегистратор.

— Почему водитель не предоставил ее следствию?

— Я не знаю, Катя! — раздраженно отвечает. — Я ничего не знаю. Кроме того, что я сейчас на дне. Отец выгнал из дома, работы нет, потому что он запретил всем своим знакомым нанимать меня даже световиком, деньги тоже никто не дает…

— Надеюсь, ты не думаешь, что