Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от того, что он меня услышал.

Но идиллия длится недолго. Пора возвращаться к реальности. Я отпиваю остывший кофе и, поправив джемпер, буднично сообщаю:

— Ладно. Чудеса чудесами, но мне пора собираться. Если мы выедем через полчаса, я как раз успею к началу своей смены на первый этаж.

Батянин, который только что смотрел на меня с пронзительной обезоруживающей нежностью, мгновенно меняется в лице. Словно кто-то нажал невидимый переключатель, возвращая на место стальную броню генерального директора корпорации «Сэвэн». Мышцы на его скулах каменеют, а в глазах снова появляется холодный блеск.

— Ты никуда не едешь, — отрезает он так безапелляционно и жестко, что я даже моргаю от неожиданности. — Твое место теперь здесь.

Я со стуком ставлю чашку на блюдце. Внутри мгновенно вспыхивает искра возмущения.

— Андрей, мы это обсуждали еще вчера в машине, — напоминаю я, стараясь держать голос ровным. — Ты сам сказал, что я буду работать. Буду ездить с тобой, подниматься на твоем лифте и находиться на виду. Ты сам вчера вечером распорядился перевести на меня всё офисное сопровождение!

— Вчера я думал как стратег, — его голос падает до глухого, вибрирующего рокота, в котором отчетливо слышится едва сдерживаемое рычание. Он делает шаг ко мне, нависая всей своей внушительной фигурой, и от его тяжелой ауры становится трудно дышать. — А сегодня ночью, когда ты спала, я думал как мужчина, который привез в свой дом самое дорогое, что у него есть. Я не для того выдергивал твою семью среди ночи и выставлял периметр охраны, чтобы утром ты добровольно отправилась обратно под прицел Германа. Ты хоть понимаешь, что в здании «Сэвэн» могут оставаться другие глаза и уши Мрачко?.. Ты останешься дома. Под моей личной охраной.

Я скрещиваю руки на груди, инстинктивно защищаясь от его напора, и смотрю ему прямо в глаза.

Да, я прекрасно понимаю, что им сейчас движет. Его затаенный первобытный страх за меня чувствуется сразу. И я вполне осознаю, что вся его гипертрофированная забота — это отчаянная попытка защитить то, что он боится потерять.

Но то, что он предлагает прямо сейчас, — это самая настоящая золотая клетка. Почетный конвой из бронированных дверей, высоких заборов и камер наблюдения.

— Послушай меня внимательно, Андрей, — говорю я твердо, не позволяя себе отвести взгляд или отступить ни на миллиметр. — Если я сейчас останусь здесь под твоим крылом, то Герман поймет, что добился своего. Напугал тебя до такой степени, что ты запер меня от всего мира.

Батянин стискивает челюсти, но я не даю ему перебить себя.

— Более того, — продолжаю я с нажимом, — если я сегодня внезапно исчезну с первого этажа, да еще сразу после вчерашнего грандиозного скандала на свадьбе с разоблачением его шпионов, то по офису поползут такие слухи, что мало не покажется. Маргоша разнесет сплетни, которые дойдут до ушей кого угодно. Ты же сам хотел, чтобы всё выглядело так, будто я под твоей защитой официально, на свету, а не в подполье! И самое главное… — я делаю судорожный вдох, подбирая самые точные, самые бьющие в цель слова. — Я просто сойду с ума от паранойи в этих четырех стенах. У меня есть моя работа и обязанности, которые мне нравятся. Если я позволю страху перед этим психопатом забрать у меня мою нормальную, человеческую жизнь, то я просто потеряю себя. Я не фарфоровая статуэтка, которую можно поставить на полку под стекло, как ту розу в твоем кабинете! Я живая. И я хочу поехать в офис.

Батянин молчит.

Желваки на его лице ходят ходуном. Мы стоим друг напротив друга в абсолютной тишине, и воздух между нами искрит от высокого напряжения. Два невероятно упрямых человека, ни один из которых не готов уступать.

Я почти вижу, как в голове прокручиваются невидимые шестеренки. Он просчитывает ходы, оценивает риски и взвешивает мою психологическую стабильность против физической безопасности. Он слишком умный мужчина, чтобы не понимать: если он сейчас меня прогнет и запрет здесь силой своего приказа, то я просто замкнусь в себе. Увяну, как цветок без солнца.

Наконец, он тяжело, прерывисто выдыхает, словно сбрасывая с плеч бетонную плиту. Шахматист принимает компромисс, но его взгляд становится жестким, как лезвие.

— Хорошо, Лиза, — его голос звучит глухо и безапелляционно. — Ты работаешь. Мы придерживаемся вчерашнего плана, но условия ужесточаются. И это не обсуждается.

— Куда уж жестче? — осторожно уточняю я, чувствуя, как по спине пробегает легкий озноб от его тона.

— Дорога до офиса и обратно — только со мной, в моей машине. В здание ты входишь исключительно через мой лифт, ни на шаг не отходя от меня, — чеканит он инструкции, словно вбивает гвозди. — На первом этаже ты находишься только за своей стойкой. Никаких походов за кофе на улицу, никаких обедов в парке с твоей подругой Юлей. Если тебе нужно подняться на другие этажи с документами — ты сначала звонишь мне. На первом этаже с сегодняшнего дня дежурят мои личные безопасники, и они будут вести тебя взглядом каждую секунду твоего рабочего времени. Если ты подумаешь, что тебе кажется, будто за тобой следят — тебе не кажется. Я понятно объясняю?

От его слов у меня мурашки бегут по коже. Это самый настоящий арест по высшему разряду. Тотальный контроль, упакованный в искреннюю заботу и продиктованный реальной угрозой.

Я уже открываю рот, чтобы выдать какую-нибудь нервную, ироничную фразу в духе «А наручники с мехом мне выдадут на стойку ресепшена, товарищ генерал?», чтобы хоть как-то сбросить градус этого безумного напряжения.

Но я не успеваю произнести ни звука.

Идиллию этого странного, горячего, полного тревоги и заботы утра разрывает резкий, механический звук. На гладкой поверхности обеденного стола, прямо между моей недопитой чашкой кофе и салфетницей, начинает мелко и противно вибрировать мой мобильный телефон.

Мы с Батяниным одновременно опускаем глаза на дисплей.

В ту же секунду у меня внутри всё обрывается. Желудок делает тошнотворный кульбит и летит куда-то в район пяток, а Батянин рядом каменеет. Его лицо на моих глазах превращается в страшную, безжалостную маску человека, готового убивать голыми руками.

Потому что на светящемся экране, безжалостно разрушая хрупкую иллюзию безопасности этой лесной крепости, ритмично пульсирует всего одно короткое слово.

Имя, которое еще вчера казалось мне забавным недоразумением, а сегодня обернулось страшным кошмаром...

Герман.

Глава