Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

Он смягчается, проводит рукой по ее щеке.

— В тебе всегда было что-то… тайное, скрытое, но явно поперек борозды, — говорит задумчиво. — Впрочем, к чему забивать себе голову… Давай выпьем кофе, и ты мне расскажешь, как прошла неделя.

* * *

— Так откуда ты знаком с Вельским? — спрашивает Анна, снова оттаявшая благодаря огромному куску воздушного торта, который предлагается к кофе.

— Попечительские советы, благородные собрания, приемы у градоначальника… Без шефа жандармов нынче никуда, — ворчливо объясняет он. — Тем более, что Вельский приобретает все больше влияния.

— Правда? А я ему отказала и отправила к Александру Дмитриевичу, — запоздало пугается она.

— Отказала — и правильно сделала, — горячо одобряет отец. — Он всего лишь полицейская ищейка, Аня.

— Ты все еще помнишь, где я служу? — веселится она. — Если полковник ищейка, то я — полицейская мышь.

Ему не нравятся такие шутки, но ей все равно. Торта еще много, а значит — Анна справится с любым недовольством.

— Почему вообще Вельский тебя о чем-то просил? — спрашивает он.

— Потому что я отличный механик.

Он о чем-то думает, барабанит пальцами по подлокотнику кресла, потом объявляет:

— Кажется, Архарову пора тебя повысить.

Анна с любопытством наблюдает за тем, как он легко встает, берется за бумагу и перо.

О, она посмотрит, что будет после. Выполнит ли Архаров этот неожиданное требование? Взбунтуется ли? Где заканчивается влияние отца и начинается власть ее шефа?

Глава 22

Утро понедельника начинается громко: Анна едва успевает снять пальто в мастерской, как из-за стены раздается пронзительный визг. Голубев от изумления роняет очки, а Петя аж приседает, будто в него стреляют.

— Это Началова, — соображает Анна и жалеет, что у нее нет револьвера. Впрочем, все равно она не умеет им пользоваться и не собирается геройствовать. Неужели новое нападение?

Они осторожно выглядывают в холл, но дежурный Сема на своем месте, и всё вокруг выглядит спокойно, поэтому Анна лишь пожимает плечами и уже собирается вернуться к своему месту, но Петя смотрит на нее осуждающе:

— А если Ксению Николаевну убивают?

— Ну так бегите и спасайте ее, — насмешливо советует она.

Он облизывает губы, а потом снова выглядывает в холл, отчаянно жестикулирует, пытаясь издали узнать у Семы, что происходит. Тот в ответ тоже изображает некую пантомиму: сначала машет руками, как крыльями, а потом свешивает набок голову, чиркая себя ладонью по горлу.

— Вознеслась? — удивляется Голубев.

Анна хохочет, и даже старый механик улыбается. Из соседнего кабинета выходит Феофан, несет на вытянутых руках что-то, завернутое в тряпку.

— Мертвый голубь, — говорит он.

— Боже, неужели он не нашел места получше, чтобы бесславно погибнуть? — удивляется Анна. — Как он вообще попал внутрь?

— Ксения Николаевна забыла закрыть окно? — предполагает Петя.

— Ну, у нас к счастью, целый второй этаж превосходных сыщиков, — хмыкает она. — Полагаю, они разберутся в этом таинственном происшествии.

У Семы загорается зеленая лампочка на столе — и все мигом забывают о голубе. Пора подхватывать свои отчеты и подниматься на совещание.

* * *

Началова бледна и прикладывает к носу надушенный платочек. Кабинет заволакивает пряным запахом такой густоты, что Архаров молча открывает окно. Ледяной воздух весело врывается внутрь, и бумаги на начальственном столе шелестят.

Бардасов и Петя отчитываются по делу о гильотине, оказывается, это два купца не поделили патент на механизм по забою скота и решили спор с помощью смертоубийства.

Озеров появляется как раз в ту минуту, когда Бардасов передает Архарову папку с законченным расследованием.

— Убийца — хирург, — объявляет патологоанатом с порога. — Возможно, мой коллега. Все сделано с безупречной аккуратностью, ни одного лишнего надреза, края ровные. Более того — он использовал ампутационные ножи и костные пилы отличного качества. Прекрасная работа.

— Наум Матвеевич, — качает головой Прохоров, — вы бы поумерили свои восторги.

— Простите, друзья, — спохватывается Озеров, — просто мало кто меня так впечатлял… Что с вами, барышня? — поворачивается он к Началовой. — Вы решили нас всех уморить и заморозить?

— В моем кабинете был найден мертвый голубь, — всхлипывает машинистка.

— Ну так принесли бы его ко мне, — патологоанатом аккуратно забирает у нее платочек и выбрасывает в открытое окно. После чего захлопывает его. — Я бы выяснил, отчего несчастный скончался.

— Вам смешно? — не верит Началова.

— Ну что вы. Я скорблю по божьей твари, — очень серьезно отвечает Озеров. — Что касается актрисы Вересковой — то она умерла от яда, смешанного с вином. Это произошло примерно на рассвете. Убийца тщательно омыл ее тело, не оставив ни капли крови. Обработал лицо и открытые участки тела консервирующим составом. Надел на покойницу платье и драгоценности… Любопытно — что он сделал с настоящим сердцем? Не бросил же собакам.

Медников чуть бледнеет, но мужественно отчитывается за свою часть работы:

— Мы нашли прислугу — двух горничных и кухарку. Вчера Аглая Филипповна дала всем выходной. Барышни уверены, что она ждала особого гостя… Поскольку без посторонней помощи даже ванну не в состоянии была принять.

— Особого гостя? — тут же вцепляется в эти слова Прохоров. — Кого именно?

— Этого прислуга не знает, но все трое твердо уверены: в последние полгода у Аглаи Филипповны завелся тайный сердечный интерес.

— Что мы о нем знаем?

— Ничего, — виновато признается Медников. — Театральные заметили только, что их прима стала еще более раздражительной и капризной. По правде говоря, за последние месяцы она изрядно всех извела своими придирками.

— У Вересковой была плотская близость перед смертью? — ровно спрашивает Архаров.

— Ничего такого, — отвечает Наумов. — Ни беременности, ни следов мужского семени.

Началова только вздыхает прерывисто.

— Кто-нибудь вообще видел этого кавалера? — спрашивает Архаров.

— Как будто никто. Цветов и драгоценностей ей присылали в избытке — в поклонниках Верескова никогда недостатка не имело. Но она оставалась к ним равнодушной. А про тайную симпатию прислуга сделала умозаключения из-за меланхолии хозяйки и беспричинных слез.

— Женщины, приближающиеся к сорокалетию, бывают слезливыми, — замечает Озеров.

— Юрий Анатольевич, вы успели проверить бумаги Вересковой? — уточняет Архаров.

— Начал, но