Одержимый - Ава Торн

словно лианы, пока глубоко не врывались в темную почву, разрастаясь, как храм в этом непостижимом месте. Там, где корни встречались с землей, росли маленькие светящиеся цветы невозможных расцветок — цветов, для которых у меня не было названий, цветов, которые существовали только здесь.

Я запрокинула голову, пытаясь разглядеть крону этой колоссальной жизни перед нами. Генрих стоял рядом, его пальцы все еще были сплетены с моими.

Мы долго стояли молча. Ветви двигались в медленном танце, так, как дышит спящее существо. Словно дерево было вовсе не деревом, а божеством, которое однажды решило пустить корни.

И плоды.

Они тяжело свисали с каждой ветки, и мои глаза не могли определить, что это такое. При прямом взгляде они менялись: от кроваво-красного до нежнейшего румяного персикового, а затем до темно-фиолетового цвета неба перед самым наступлением истинной ночи. Это был каждый фрукт и никакой одновременно. От него пахло теплым медом и такой сладостью, что во рту скапливалась слюна от желания.

Затем Генрих заговорил, и голос принадлежал не только ему.

— Ты нашла дорогу назад.

Я повернулась к нему. Он все еще был Генрихом, но его очертания снова обрели то самое свойство, то мерцание, а в глазах полыхало пламя куда более древнее, чем любой из нас.

Я потянулась к нему, обхватив его лицо ладонями.

— Отпусти его.

— Катарина, я не могу…

— Ты говорил, что создан служить мне. — Мой голос был ровным. Эта легкость удивила меня саму. — Ты говорил, что мне нужно лишь приказать тебе. Так вот, я приказываю тебе. Отпусти Генриха и выйди сам. Хватит прятаться внутри него, позволь мне увидеть, кто ты на самом деле.

Последовавшая тишина была абсолютной. Замолкли даже насекомые. Затем он наклонился, потершись носом о мою щеку.

— Я боюсь, Катарина. Я боюсь потерять тебя — потерять вас обоих.

— Не бойся, мой ангел.

Его глаза расширились. Затем Генрих закрыл глаза, а когда снова открыл их, они были только его — темные, теплые и внезапно растерянные — и он сделал резкий вдох, словно человек, вынырнувший с большой глубины. Его колени слегка подогнулись, и я поймала его за руку, поддерживая, а он крепко схватился за меня в ответ.

— Катарина, что…

— Я держу тебя, — пробормотала я. — Я держу тебя.

Позади нас воздух изменился.

Тьма сгустилась, искажая свет вокруг себя. Я почувствовала его прежде, чем увидела — это специфическое давление, это ощущение чего-то необъятного, решившего сделать себя маленьким. Я медленно повернулась.

Он прислонился к стволу дерева, скрестив руки на груди.

Он был прекрасен так, что на него было больно смотреть прямо, так же, как на солнце — не потому, что оно жестоко, а просто потому, что это больше, чем способен вынести глаз. Он был высоким и темноволосым, его кожа излучала то же тепло, что и у Генриха, тепло земли, но более глубокое, более древнее. Его шесть крыльев, сложенные за спиной, состояли из чистого света и двигались с той же медленной, дышащей грацией, что и ветви дерева. Они не были сломаны или оторваны. Они были целыми, совершенными и искажали мир вокруг себя своей колоссальной силой.

Его глаза были красными. И терпеливыми. И очень, очень старыми. Вокруг его головы нимбом сиял раскаленный добела свет, венчая виски, и я чувствовала, как этот свет наблюдает за мной теми же древними глазами.

— Вот и я, моя голубка. — Его голос был низким рокотом далекого грома, звуком первого слова, когда-либо произнесенного во тьме.

Я не могла описать, что почувствовала, глядя на него сейчас. Это не было страхом или благоговением, хотя и жило по соседству с ними. Это было чувство возвращения домой после долгого отсутствия, словно его присутствие всегда существовало внутри меня.

Я выдержала его взгляд.

— Иди сюда.

Он преодолел расстояние между нами без единого звука, и когда остановился передо мной, он был достаточно близко, чтобы я могла почувствовать исходящий от него жар, и я поняла без слов: именно у этого жара учились звезды.

Я осознавала Генриха прямо за своим плечом; его дыхание выровнялось, рука легла мне на поясницу.

Утренняя Звезда посмотрел на него поверх моей головы. Между ними что-то произошло, какие-то переговоры, проведенные совершенно без слов. Затем уголок его рта приподнялся.

— Что ж, — произнес он. — Вот мы и здесь.

Мы.

Да, они оба.

Я потянулась назад к Генриху, направляя его руку на свой живот, в то время как сама подалась вперед к нашему ангелу, притягивая его рот к своему. Меня тут же сдавило между ними, и жар этого, реальность этого пробудили меня от того состояния сна, в котором я находилась. Свет поглотил нас всех, когда его крылья сомкнулись вокруг нас.

Тепло распространилось из-за грудины, растекаясь до кончиков пальцев рук и ног. Оно медленно наполняло меня, перетекая с моей кожи в Генриха, который тихо выдохнул мне в ухо.

— Что это? — спросил Генрих.

— Это, — ответил ангел, — то, из чего ты всегда был соткан.

Да — свет, сила и любовь. Его глубокий красный взгляд был полон такой тоски, но даже сейчас я не знала, смогу ли дать ему то, чего он по-настоящему желал. Но я могла дать ему это.

Ангел наклонился, его губы нашли то мягкое место за моим ухом, и я застонала, когда его зубы впились в плоть.

— На колени, — приказала я.

Он опустился на колени без колебаний, его руки обвили мои бедра.

— Моя го… — Я приложила палец к его губам.

Генрих склонился через мое плечо, глядя вниз на это бесплотное существо, с которым он был очень близко знаком.

— Ты любишь ее — не так, как я, но столь же безраздельно, — произнес Генрих, и в его голосе не было сомнений.

Ангел кивнул, его глаза были полны отчаяния, когда он смотрел снизу вверх на нас обоих.

— И ты любишь меня — не так, как она любит меня, но в некотором смысле, более истово.

Он снова кивнул, глядя только на Генриха. Снова между ними пронеслось что-то, что мне не суждено было узнать или понять. Но любовь не нуждается в полном понимании, лишь в принятии.

Генрих потянулся вперед, тыльная сторона его пальцев скользнула по щеке ангела, и тот отчаянно прильнул к ней.

— Тогда доставь ей удовольствие. — Слова Генриха прозвучали у моего уха одновременно как просьба и молитва.

Ангел целовал изгибы моих бедер, пока руки Генриха поднимались выше, его большие пальцы очерчивали ложбинку под моей грудью. Ангел не был нежным, как Генрих. Руки Генриха были