Минни - Екатерина Соловьёва

По дороге в библиотеку, Гермиона услышала звуки музыки и замерла. Женщина не помнила, чтобы кто-то из Малфоев играл на рояле, пока она была Минни. Осторожно ступая по паркету, Гермиона подошла ко входу в комнату и заглянула в щель между дверью и косяком.

Люциус сидел за небольшим роялем, почему-то больше похожим на клавир, и небрежно наигрывал неизвестную медленную мелодию. Пальцы бежали по клавишам, и обсидиановый перстень мелькал тёмным скарабеем.

Внезапно зазвучал мужской голос, низкий и глубокий. Он не всегда попадал в ноты, но до самого сердца пробирал своей искренностью и тоской.

— Раздели со мной моё одиночество,

Быть величеством и даже высочеством —

Высока цена…

Как ты мне нужна…

Раздели со мной моё одиночество.

Раздели со мной моё одиночество,

Я не верю колдунам и пророчествам.

Я, как перст, один,

Нет, не уходи,

Раздели со мной моё одиночество.

Раздели со мной моё одиночество,

Мне в объятья заключить тебя хочется.

Вот моя рука,

Твой я на века,

Раздели со мной моё одиночество.

Голос смолк, и рука тяжело упала на клавиши, заставив рояль издать громкий жалобный звук, такой горький, будто вместе с хозяином страдал весь мэнор. Люциус спрятал лицо в ладонях, склонившись над инструментом. Гермиона забыла как дышать. Она прижалась спиной к стене, чувствуя, как по щекам бегут слёзы. Женщина с большим трудом удерживала себя от того, чтобы броситься к нему и обнять со словами: «Я твоя! Я рядом!», опасаясь его реакции. Это было слишком интимное, личное. Люциус не знал, что она здесь, за стеной, и мог решить сгоряча, что она нарочно подкралась, чтобы подслушать. Сердце билось, как сумасшедшее, в ушах всё ещё звучали такие трогательные слова, от которых выворачивало наизнанку всю душу: «нужна… не уходи».

Гермиона с большим трудом оторвалась от стены и неслышно отправилась в сторону библиотеки. Ощущение, что только что она подсмотрела в душу Люциусу, не покидало.

В библиотеке она ходила из угла в угол с книгой в руках, не в силах усидеть на одном месте. Малыш, чувствуя состояние матери, толкался, и Гермиона поглаживала живот, успокаивая его.

«Нужна… Не уходи…»

Прочитанные строчки никак не укладывались в голове, мысли перескакивали с одной на другую, а перед глазами накрепко отпечаталось, как Люциус сидит перед роялем, уронив голову на руки. Вспомнились его слова после битвы у Стоунхенджа:

«Просто побудь со мной».

В тот вечер Гермиона так толком ничего и не прочитала. Она заснула на диванчике у камина, поджав ноги и крепко прижимая к себе томик «Магические поэзы Ренуара». И не проснулась даже когда Люциус, увидев полоску света под дверью, зашёл в библиотеку и укрыл её тёплым клетчатым пледом.

Это была первая ночь, которую она провела в поместье по доброй воле.

* * *

Гермиона так привыкла к вечерним визитам Люциуса в охотничий домик, что уже тосковала, когда он не приходил. Она никогда не спрашивала о его сыне или Нарциссе, а сам он не рассказывал. Конечно, она видела, что с его безымянного пальца однажды пропало обручальное кольцо, а в том майском «Ежедневном пророке», купленном в «Волшебном закоулочке», появилась крохотная заметка о его разводе. И рядом, в разделе светских сплетен, который вела Скитер — объявление о свадьбе Драко Малфоя и Астории Гринграсс.

В иной раз Люциус так долго отмалчивался в кресле перед камином, дымя трубкой, что и троллю было ясно, что он думает о сыне, оставшемся во Франции. Или о каких-то нерешённых проблемах, связанных с ним. К тому же, Малфой всё ещё оставался главой попечительского совета Хогвартса, а в скором времени собирался занять в Министерстве должность советника по финансам по предложению Бруствера. Сам Кингсли, по словам Люциуса, был от этого не в восторге, но людей после войны не хватало, а прежний советник, Энтони Дулитл, вышел на пенсию.

И однажды, именно в тот вечер, когда Гермионе снова приснился кошмар с Драко, Люциус как раз явился не в духе. Глаза его зло поблёскивали, отливая холодной сталью, и тонкий запах виски витал в воздухе, когда мужчина, тяжело оперевшись на комод, смотрел на неё.

— Как твои успехи, Гермиона? — голос был опасно вкрадчивым, будто они снова оказались в роли хозяина и горничной в его кабинете. — Тебе удалось справиться со своими страхами?

Молодая женщина сжала губы, вцепившись в край столешницы. Ей не нравилось, что Люциус не назвал её сегодня «дорогой», выйдя из роли заботливого мужа. К тому же, признаваться в своём полнейшем провале не хотелось, но этот тон… он пугал до дрожи, будя непрошенные воспоминания.

— Я стараюсь, — глухо заговорила она, опустив глаза и старательно разглядывая узоры на полированном дереве. — Доктор Фоссет говорит, что это может занять несколько лет…

— Вот как?

Люциус бросил голодный взгляд на её стройные ноги, выглядывающие из-под полупрозрачного пеньюара, на округлившийся животик, и уже почти передумал, но отступать было нельзя. И без того слишком много времени упущено.

— Скажи-ка мне на милость, — заговорил он, неторопливо подходя ближе и расстёгивая рубашку, — что именно сделал мой сын с тобой в ту ночь, что тебя так трясёт при одной мысли о том, что мужчина коснётся тебя?

— О чём ты? — Гермиона изумлённо уставилась на него и подалась назад, но натолкнулась спиной на бревенчатую стену. — Ты ведь и сам всё знаешь…

— Подробности! — оскалился Малфой в её перепуганное лицо. — Мне нужны подробности! Дракловы детали!

Он вдруг рванул её на себя и, сжав подбородок пальцами, зло бросил:

— Что он делал с тобой, Гермиона?

Женщина ещё старалась разглядеть в его глазах остатки рассудка, но вместо этого увидела ядовитую горечь ревности и что-то ещё, неопределяемое, странное. Она молча дёрнулась за палочкой, оставленной в шаге — на полке с книгами, ведь от Люциуса она такого не ожидала. Его стальные пальцы сдавили запястья, как наручники, и вытянули руки над головой. Он так прижался к Гермионе голой грудью, что свежесть его одеколона, смешанного с запахом кожи, окутала дурманящим облаком. Позади бревна впивались в лопатки. Отступать было некуда.

— Что ты делаешь?! — всхлипнула она. — Зачем?

— Претворяю в жизнь твои кошмары! — рыкнул Малфой. Он вклинил колено между её ног, прижавшись бёдрами. — Собираюсь отыметь тебя везде! Для начала сюда! — он упёрся в неё отвердевшим членом в брюках, и женщина взвизгнула:

— Пусти! Пусти!

— Я тебе открою один секрет, Гермиона, — его изогнутые от злости губы касались уха, и каждое слово отпечатывалось в мозгу каленым железом, — когда ты сопротивляешься, это только сильнее заводит!

— Перестань! — она вся