Обожженная изменой. Выбор шейха - Виктория Борисовна Волкова

class="p1">Поворачивается спиной, напряженно разговаривая с кем-то. А я обвожу немигающим взглядом пустыню и до конца не могу поверить. Мама брела здесь. Голодная и босая… Стремилась к нам.

Нет, у меня нет к ней претензий или вопросов. Но почему за двадцать с лишним лет она не дала о себе знать? Если куча людей работала на нее, они втирались к нам в доверие, прикрывались благими делами, а сами стучали моей матери, захотевшей остаться невидимой.

Почему, мать его? Она же путешествовала по миру. Была в Европе. С какого хера мне рассказывать, что не могла? Вариантов масса. Просто не захотела злить Рашида. Побоялась… А нам тоже несладко пришлось.

— Возвращаемся, брат, — кладет мне ладонь на плечо Али. — Отец велел срочно прибыть во дворец.

— Лейла? — словно раненая, вскрикивает Ясмин. Зажимает рукой рот.

— Она ушла от нас, — тихо объявляет Али. А у самого в глазах слезы стоят. — Нужно ехать, — бежит он к машине.

— У нас положено хоронить до заката, — поясняет мне на ходу Ясмин.

Прыгаем в тачку. Али жмет на газ и стартует, словно на Формуле-1. Машина летит по трассе. Брат, сцепив зубы, мрачно смотрит вперед. А сзади всхлипывает Ясмин.

И меня корежит от мыслей и странного двоякого чувства. С одной стороны, очень жалко маму. Ко всем ее бедам еще смерть ребенка прибавилась. А с другой…

Есть же мы с Иркой! Живые, здоровые, любящие. Почему с нами так? За что?

Тачка влетает на территорию дворца. Тормозит около белых мраморных ступеней какого-то приватного входа. Али выскакивает первым, отдает ключи охраннику. Бежит вперед. Но тормозит около самой двери.

Ждет Ясмин, наверное.

— Пойдем, брат. Ты с нами, — роняет жестко и безоговорочно. — Семья должна быть вместе.

Демонстративно оглядываю себя. Мятая майка, провонявшаяся потом, старые джинсы, истоптанные кроссовки. Остальная одежда в Дубайской гостинице. Но там тоже ничего приличного нет.

— Нет времени переодеваться, — мотает головой Али. И когда охранник открывает перед ним дверь, пропускает меня вперед.

— А Ясмин? — кручу головой.

— Она с женщинами, — поясняет на ходу Али. — Все вместе. В одном зале. Только входят с разных сторон. Но мама увидит тебя. И ей будет легче.

«Ну, как скажете», — вздыхаю мысленно. Иду вслед за братом. Деваться все равно некуда.

И вместе с ним захожу в большой зал, отделанный белым камнем. Посреди мраморное ложе. На нем укутанная в покрывала девочка-подросток, очень похожая на мою мать в детстве.

Каштановые волосы убраны под платок, но по выбившейся пряди можно судить о цвете. И лицо как у олененка. Высокие скулы, пухлые губы.

— За что, господи? — пытаюсь побороть спазм, сковавший горло. На автомате двигаюсь за Али сквозь толпу. Не обращаю внимания на изумленные взгляды скорбящих.

«Только бы не упороть косяка», — вздыхаю мысленно и даже как вести себя не знаю. Тут другие порядки и правила.

И наконец, вижу мать. Вместе с мужем она сидит чуть в стороне. Бледная, заплаканная и бесконечно родная. Так и хочется подбежать, обнять, утешить. Но нельзя, блин. Ничего нельзя. Тут кто-то другой установил свои правила.

Жесткий мужик в черных одеждах с волевым подбородком и больным безжизненным взглядом.

Лишь на минуту он встречается взглядом с сыном. Кивает, прикрывая глаза.

— Идем, отец нас зовет, — оборачивается ко мне Али. Ноги сразу становятся ватными. К встрече с шейхом я точно не готовился. Но он не оставляет мне выбора.

Вслед за Али подхожу ближе и только сейчас замечаю сидящих сзади близнецов. Каюм и Лазиза. Успели прилететь! Рядом с ними сидит Ясмин с мужем и детьми. И делает вид, что меня впервые видит.

Дочка Рашида, гребаная моль. Такое же двуличное создание.

Да и кто она мне? Никто!

Смотрю на мать. И встретившись с ней взглядом, опускаю голову в знак почтения и скорби. Словно говорю ей: «Я рядом. Я люблю тебя». И она кивает, не обращая внимания на бегущие по щекам слезы. Все такая же красивая и печальная. Мама моя.

В спину слегка толкает Али, возвращая меня в мир мужчин. Навстречу тяжело поднимается Рашид. Делаю шаг к нему и оказываюсь в крепких объятиях не по возрасту сильных рук.

— С приездом, сынок, — шепчет он. — Мы с Мунисой рады тебя видеть. Жаль, ты не смог познакомиться с нашей Лейлой. Зато успел на прощание.

Бурчу что-то нечленораздельное на английском. И даже не знаю, что говорить. Все слова забыл, а в рот будто каши набрал. Снова мажу взглядом по матери. Она плачет, не в силах сдержаться. И лишь на короткий миг прикрывает глаза, словно говоря, что я все сделал правильно.

Глава 55

С Бориком мы встречаемся через неделю.

Вернувшись с кладбища, я застаю своего старшего сына около бассейна. Мой дорогой мальчик яростно наяривает круги от одного бортика к другому, а потом без сил падает на шезлонг. Любуюсь крепкой накачанной спиной, мощными бицепсами, и ком застревает в горле.

Выросли мои дети без меня. Как бы я ими не дорожила, но все равно быть рядом каждый день и помогать на расстоянии — совершенно разные вещи.

— Ты бы легла, — отвлекает меня Таня. — Вон на тебе лица нет.

— Не могу я уже лежать, — не отрываясь от окна, отмахиваюсь от верной помощницы. — Позови его, — киваю на сына. — Надо поговорить. Он весь на нервах. Я же вижу.

— На сколько аудиенцию назначить, — уточняет Таня.

— Через час. Я как раз приму ванну и переоденусь, — роняю бесцветным голосом. — Рашид еще не вернулся? — справляюсь мимоходом.

— Нет, — мотает головой Таня. — Хорошо ему. Умотает в свою пустыню и радуется.

— Не люблю пустыню, — вздыхаю я. Как муж не старался, привить любовь к безжизненной выжженной земле ему так и не удалось.

— А что там любить! — взмахивает полненькими ручками Таня. — Песок, он и в Африке песок.

Улыбаюсь невольно. Таня никогда не унывает. Даже в критической ситуации, когда доставала Лейлу, все шутила.

Прикусываю губу, чтобы не заплакать. Слез уже нет. Просто ощущаю себя в коконе отчаяния и беспомощности. Мы боролись. Мы делали все, что в наших силах, и даже больше. Но высшие силы все равно забрали нашу Лейлу. И как бы кто-то ни уговаривал нас с Рашидом — нашлись и такие, что девочка была безнадежно больна, и конец был предсказуем, но мы-то надеялись на лучшее. И слава Богу, старшие дети нас понимают. Даже Каюм, наш главный бунтарь и баламут, и тот утирал слезы во время церемонии и вместе с Ясмин и Лазизой сопровождал меня сегодня на кладбище.