Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь

Запах хлорки и лекарств бьет в нос, перемешиваясь с тошнотворно-сладковатым ароматом больничной еды.

Морщусь, когда представляю его лицо. Этого ублюдка, который чуть не убил мою жену и наверняка попытался бы сделать это снова, если бы мать его не остановила. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли.

Когда подхожу к двери палаты отца, вижу на банкетке троих человек.

Братья, Вазген и Ашот, сидят серьезные, с каменными лицами.

Оба черноглазые брюнеты, как и я, с такими же резкими чертами лица и властными подбородками. Вазген, старший из нас, сцепил пальцы в замок и уставился в пол, челюсти напряжены. Ашот откинулся на спинку банкетки, но по тому, как он сжимает губы в тонкую линию, понятно — внутри у него такая же буря, как у меня.

Они уже обо всем предупреждены, с ними уже все обговорено, они на все согласились.

Третий человек — Лусине.

Старая служанка сидит, опустив глаза в пол, сгорбленная. Седые волосы убраны в тугой пучок, морщинистые руки сложены на коленях.

При ее виде меня снова передергивает от злости. Вспоминаю, как эта старая карга старательно пичкала Риту таблетками, притворяясь заботливой. Как подмешивала гадость в еду, следуя приказам отца. За одно это хочется ее прибить. Но поди ж ты, теперь она сыграет в будущем нашей семьи важную роль.

Подхожу к братьям, не произношу ни слова, вопросительно смотрю на них.

Они кивают друг за другом. Лусине и та кивает, показывая готовность сотрудничать.

Киваю и я.

Захожу в палату, где хорошенькая медсестра-блондинка ставит отцу капельницу.

Он не может двигать рукой, поэтому она старательно укладывает его резко похудевшее предплечье на специальной подушке, прилаживает капельницу, подает лекарство.

Она щебечет, старательно демонстрируя свое декольте отцу:

— Вот так, Артур Арамович, сейчас прокапаем вас немножко и еще чуточку здоровее станете. Я в вашем полном распоряжении. Если что, буду забегать каждые полчаса, проверять, как вы тут. Если хотите, могу и чаще…

Мне кажется, если бы она знала точно, насколько он богат, она бы поместила его лицо между своих грудей и позволила отцу попробовать себя на вкус. А потом начала бы языком вылизывать его старую извращенскую задницу.

Причем, если судить по тому, с каким благоговением отец взирает на молодую плоть, он был бы за. Он бы нам назло отписал ей половину имущества.

Если бы мог…

Кривлюсь от омерзения.

Сколько же было у отца любовниц за все эти годы? Молодых, старых, замужних, свободных — для него не существовало границ. А когда даже к Рите полез… Тут-то хорошо отлаженная система сломалась.

После разговора с матерью я ввел братьев в курс дела. Они устроили своим женам серьезный разговор. Те плакали, умоляли простить, но признались. Обе. Что отец их шантажировал, угрожал разорить семьи, если они не будут молчать. И они по очереди спали с ним, ненавидя каждую секунду.

Вазген потом два дня не мог смотреть мне в глаза. А Ашот разбил кулак о стену.

Рита единственная, в кого отец так и не сунул свою поганую кукурузину. Единственная, кто дал ему отпор.

Наконец отец меня замечает, и взгляд его делается слегка испуганным.

— Ам-ам-к… — мычит он.

Это типа мое имя в его исполнении?

Мне уже доложили, что речь потихоньку возвращается к отцу, пусть и не в полной мере. Он может мычать, отвечать короткими словами, но и только.

Жестом выпроваживаю медсестру из палаты. Она понимает с полувзгляда, поправляет халат и быстро выскакивает, стуча каблуками.

Беру стул, устраиваюсь у отцовской кровати и, морщась от омерзения, говорю:

— У тебя есть два варианта на оставшуюся жизнь. Либо мы признаем тебя невменяемым и забираем все твое имущество. После этого банкротим фирму, а тебя сдаем в приют. Бесплатный, конечно. Если сомневаешься, что мне по силам такое провернуть, то не сомневайся. У меня достаточно своих денег, чтобы заткнуть рты любому, кто вякнет…

Делаю паузу, чтобы дать ему поразмыслить. Вижу, как в его глазах мелькает бешенство напополам со страхом.

Он снова что-то мычит, но совсем не членораздельное.

— Либо, — я снова делаю паузу, — сейчас сюда приходит нотариус, и ты делаешь на Вазгена генеральную доверенность на все. Тогда у тебя будет сносная жизнь… Купим отдельный дом, который станет принадлежать только тебе. Веранда, бассейн, где тебе будут проводить гидропроцедуры. Я даже оставлю тебе эту медсестричку. Понравилась, да? Красивая. Грудь у нее такая наливная… Хочешь, в белье будет тебя обслуживать.

Вижу, как у отца загорается взгляд. Старый козел.

— И да… — хмыкаю с доброй долей издевки. — Второй вариант возможен только при условии, что ты оправдаешь мать. Из уважения к своим детям и своей жене ты при следователе подтвердишь, что сам спрыгнул со второго этажа. Мать пыталась тебя остановить, а потом от горя рассудком помутилась, вот и оговорила себя… У нас и свидетель есть, Лусине. Она, кстати, просветила нас всех о том, как ты обращался с матерью, когда думал, что никто не видит.

Наблюдаю за тем, как у него бегает туда-сюда взгляд. Мозги еще работают, сволочь.

— Аам-к… А нэ-ви-оат… — мычит он, видно пытаясь что-то до меня донести.

Но у меня к нему нет никакой жалости.

— Два варианта, отец. Так какой ты выберешь? Моргни один раз или два…

* * *

Арнак

Жду в коридоре полицейского участка, пока мать подписывает бумаги у следователя. Казенные стены давят своей безликостью — эта серость, стенды с фотографиями разыскиваемых преступников, запах застарелого табака и дешевого кофе из автомата.

Так и передергивает.

Хотя… при чем тут атмосфера участка — на самом деле я попросту тревожусь за психологическое состояние матери.

После обстоятельного разговора с Лусине я узнал столько грязи, что до сих пор мутит от отвращения.

Оказывается, эта маленькая старушка хранила десятилетиями черные секреты нашей семьи. Она рассказала мне, как отец бил мать, когда думал, что их никто не видит. Как заставлял ее стоять на коленях и извиняться за малейшие провинности. Как унижал, называя бесплодной коровой, хотя сам же запретил ей рожать после третьего сына. От этих подробностей у меня волосы на руках вставали дыбом, а в горле пересыхало от ярости.

Наконец мать выходит из кабинета следователя под ручку с адвокатом.

Солидный мужчина лет шестидесяти, в дорогих очках и идеально сидящем костюме. Несмотря на свой возраст, он атлетически сложен — широкие плечи, подтянутая фигура. Поддерживает материну руку так бережно, будто