Порочная преданность - Бриджес Морган

прикроватной тумбочке и тянусь, чтобы провести пальцами по мягкому меху. Есть что-то в том, как она сжимает его во сне, словно ребенок, прижимающий к себе игрушку для спокойствия. Это странно трогательно, особенно для такой сильной женщины, как она.

Я слышу тихие шаги и мгновенно ныряю в шкаф, оставляя дверь приоткрытой, чтобы наблюдать.

Через мгновение она возвращается — бокал снова полный, взгляд прикован к экрану компьютера. Она меня не замечает. Пока.

Её низкий голос разрезает воздух, и у меня мгновенно встает. Теория Павлова в действии: Женева натренировала мой член.

— Психопатия — это состояние, определяемое контролем, — произносит она.

Я улыбаюсь, наблюдая за ней из тени, пока её голос заполняет комнату. То, как Женева говорит — четко, сдержанно, с этой чертовой властной уверенностью — разгоняет мой пульс. Вино в бокале слегка покачивается в её руке — едва заметный, но красноречивый признак того, что она не так собрана, как хочет казаться.

— Психопаты процветают в среде, где можно эксплуатировать слабость. Они приспосабливаются, манипулируют и контролируют с пугающей точностью.

Говори со мной грязно.

Женева замирает, губы сжимаются в тонкую линию. Пауза тянется, затем она выдыхает, делает щедрый глоток и ставит бокал на прикроватную тумбу.

Она рассеянно проводит пальцами по кромке ноутбука, и я замечаю едва уловимую перемену в её позе. То, как её плечи расслабляются. Как она сжимает бедра.

Она больше не думает о докладе.

Моя ухмылка гаснет, уступая месту чему-то более темному. Я наклоняюсь вперед; щели в дверце шкафа как раз достаточно, чтобы я мог уловить румянец, ползущий по её шее.

Ох, Док. О чем ты сейчас думаешь?

Она откидывает голову назад, на секунду закрывая глаза. Я замечаю, как меняется её дыхание, становится медленнее, тяжелее. Она вцепляется в одеяло, и с её губ срывается стон, полный сексуального напряжения.

Жар разливается внизу живота, и мой член болезненно напрягается. Я знаю, что происходит у неё в голове. Это написано на её лице.

Она думает обо мне.

По крайней мере, лучше бы ей, блядь, думать именно обо мне.

Женева сдвигается, опуская руку к своей киске, и я сдерживаю стон. Дрожь удовольствия пробегает по ней, и я ловлю мягкий звук, едва слышный вздох, от которого кровь ревет в ушах.

Да, Женева. Продолжай. Не смей, блядь, останавливаться.

Этот момент слишком хорош, чтобы его прерывать. Смотреть на неё вот так, видеть, как она поддается желанию, — почти так же опьяняюще, как касаться её.

— Да, — громко стонет она. — О, Боже, да.

Она выгибается, погружаясь всё глубже в экстаз. Моё собственное желание кончить становится почти невыносимым. Поэтому я бью себя по члену. Немного помогает.

— Призрак.

Я застываю, когда звук моего имени срывается с её губ — грубый, неконтролируемый. Это как плеснуть бензин в уже бушующее пламя; мне приходится вцепиться в края дверцы шкафа, чтобы не вырваться наружу и не закончить то, что она начала.

Женева даже не осознает, что она делает со мной. Каждый тихий стон заставляет меня балансировать на грани. Моё дыхание прерывистое, кулаки болят от того, как сильно я сжимаю дверной косяк. Я прикусываю щеку изнутри достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови, — что угодно, чтобы сдержаться. Чтобы остановить себя от потери гребаного рассудка и не превратиться в абсолютного дикаря.

Женева обессиленно падает на кровать, грудь вздымается, когда по телу прокатываются отголоски пережитого. Она выглядит разбитой — и это прекрасно. Её волосы разметались по подушке, кожа раскраснелась, а ноги всё еще дрожат. Но добивает меня её лицо. Мягкое, мечтательное выражение, улыбка, играющая на губах.

Это слишком.

Но затем её выражение резко меняется на сердитое, губы кривятся от горечи. На долю секунды я забываю о болезненно твердом члене, пытаясь понять, что вызвало внезапную перемену.

— Пошел ты, Призрак, за то, что заставляешь меня хотеть тебя, — говорит Женева.

Я моргаю. Она знает, что я здесь? Невозможно.

— Пошел ты за то, что вызываешь эти чувства во мне, — продолжает она. — За то, что вынуждаешь сомневаться во всем, что я о себе знала — о контроле, о границах. И больше всего — пошел ты за то, что оставил меня разбираться с этим… с этой одержимостью тобой.

Кинк на унижение разблокирован.

Её оскорбления, какими бы острыми они ни были, не гасят удовлетворения, сворачивающегося у меня в груди. Она думает обо мне. Зациклена на мне. И как бы Женева ни сопротивлялась, она хочет меня.

Просто я хочу её больше.

Её гнев подпитывает во мне что-то темное, первобытное. Да, она злится на меня, но потому, что ненавидит то, что чувствует. Связь, притяжение, чертову одержимость, которую она только что признала вслух.

Я прислоняюсь к стене шкафа, напряжение прокатывается по мне подобно удару молнии. Разочарование Женевы опьяняет, а её уязвимость — тем более. Это мощная комбинация, которая подводит меня к грани контроля.

Она злится не только на меня; она злится на себя — за то, что хочет меня. За то, что нуждается во мне. И я не позволю моей девушке остаться неудовлетворенной.

Это просто невежливо.

38. Женева

Настоящее

— Привет, Док.

Я резко втягиваю воздух, прижимая одеяло к груди, и вижу, как Призрак выходит из шкафа и останавливается у изножья кровати. Его силуэт вырисовывается в лунном свете, льющемся через окно.

— Как ты сюда попал, черт возьми? — резко спрашиваю я.

Излишне оборонительный тон выдает страх и недоверие, сталкивающиеся во мне. Призрак не должен быть здесь. Не в комнате, где я сплю. Не рядом с кроватью, в которой я предаюсь самым темным фантазиям о нем.

Он ухмыляется — раздражающе и притягательно одновременно.

— Это действительно важно?

— Ты прав, — говорю я, демонстрируя уверенность, которой не чувствую. — Неважно. Убирайся к чертовой матери, пока я не вызвала полицию.

Он делает шаг вперед. Движения плавные, выверенные, хищные. Я инстинктивно отшатываюсь. Я боюсь не его — я боюсь того, что он может сделать со мной.

Призрак не останавливается, пока не оказывается у моей стороны кровати, возвышаясь надо мной. Волосы падают ему на лоб.

— Ц-ц-ц. Разве так разговаривают с другом?

— Мы не друзья.

— Если мои прикосновения к твоей киске не считаются дружескими, то хотелось бы знать, что тогда считается.

Я смотрю на него исподлобья.

— Зачем ты здесь? Чего ты хочешь?

Его взгляд прожигает насквозь, голод в глазах неоспорим.

— Тебя.

— Нет.

— Да, — шепчет он уверенно и одновременно чувственно.

Призрак протягивает ко