Порочная преданность - Бриджес Морган

Но как объяснить поведение Призрака, если я сама всё еще пытаюсь понять его? И с чего вообще начать? Как превратить месяцы изучения во что-то академическое и отстраненное?

Я резко выдыхаю и перечитываю первое предложение: «Психопатия — это состояние, определяемое контролем».

Хорошее начало. Чисто. Профессионально. Клинически.

Я делаю еще глоток вина и откидываюсь на изголовье, уставившись на слова на экране. Призрак — олицетворение контроля. Каждая ухмылка, каждое слово, каждое движение — продуманы и просчитаны. Это то, что делает его таким завораживающим. И таким раздражающим.

Но он не контролировал себя, когда я видела его в последний раз…

Призрак смотрел на меня так, будто умирал; его боль была такой оголенной, что казалось, на грудь навалился камень. Я тяжело сглатываю, когда в памяти всплывает его взгляд. Полный уязвимости. Тоски. Сопереживания.

Я ставлю бокал на прикроватную тумбочку и провожу ладонями по лицу. Сосредоточься, Женева. Этот доклад — не о нем. Он о его состоянии, его поведении, о том, как он манипулирует и обманывает. О том, что делает его идеальным клиническим случаем.

А не о тех редких сбоях, которые его очеловечивают.

Я набираю еще одну строку и читаю вслух:

— Психопаты процветают в среде, где можно эксплуатировать слабость. Они приспосабливаются, манипулируют и контролируют с пугающей точностью.

Мой взгляд скользит к бокалу, темно-красная жидкость улавливает мягкий свет. Алкоголь не помогает. Если уж на то пошло, он лишь размывает всё еще сильнее.

Повернув голову, я окидываю взглядом разбросанные вокруг записи: листы раскиданы по кровати, как опавшие листья. Цитаты из прошлых лекций. Клинические термины. Тщательно сформулированные описания, лишающие субъекта человечности, и оставляющие лишь головоломку, которую нужно решить.

Я беру один из листов и пробегаю глазами по выделенной строке: «Психопатия — это отсутствие связи, неспособность формировать подлинные узы с другими».

В груди поднимается раздражение, и я бросаю лист обратно в кучу. Ни эти записи, ни мои наблюдения не объясняют поведение Призрака. Досье не говорит, почему он меня спас, почему позволил увидеть себя так, как не позволял никому. И уж точно не объясняет, почему я позволила ему прикоснуться ко мне.

Я прижимаю ладони к бедрам, возвращая себя в реальность, но воспоминание о его прикосновении продолжает прокручиваться в уме. То, как он произнес моё имя, словно оно что-то значило для него. Словно я значила всё.

Но ведь это ложь, верно?

Вот только тот взгляд что-то во мне разрушил. Призрак больше не простой ответ. Он — вопрос, который я не могу перестать задавать.

Я снова тянусь к бокалу, делаю большой глоток и ставлю его обратно. Годами я убеждала себя, что смогу сохранять контроль, что смогу ориентироваться в темноте, не позволяя ей коснуться меня. Но теперь я уже не так уверена.

Курсор мигает, побуждая продолжать, но я не могу. Пока нет. Поэтому аккуратно закрываю ноутбук и откидываю голову на подушки. Вино гудит в венах, предлагая ложное чувство спокойствия, но правда кипит прямо под поверхностью.

Призрак не просто центральная тема доклада. Он — центр моего внимания.

Я закрываю глаза, позволяя тишине комнаты укутать меня, словно кокон, но она не приносит ожидаемого покоя. Вместо этого приходит воспоминание. Тот день. Момент в комнате для допросов, когда граница между нами растворилась окончательно.

Его руки на мне. Не манипулятивные и не отстраненные — интимные, присваивающие. Его голос — низкий и хриплый, властный, но пронизанный чем-то более глубоким. То, как целеустремленно двигались его пальцы, вызывая ощущения, которых я никогда не испытывала.

Я резко вдыхаю, бедра непроизвольно сжимаются, когда воспоминание вспыхивает, как пламя, которое невозможно погасить. Его взгляд в отражении стекла, когда он стоял позади и наблюдал за мной. Да, в тот момент он излучал власть. Но не только её. Была также и уязвимость, отражавшая мою собственную, разделяемое понимание.

Я не должна об этом думать. О нем. О том, как моё тело предало меня, как я уступила чему-то, чего до сих пор до конца не понимаю.

Я открываю глаза и смотрю в потолок, стараясь заставить воспоминание исчезнуть, но оно не уходит. Задерживается, дразнит, возвращая меня в ту комнату, к тому, как его прикосновение прожигало каждый слой профессионализма, за которым я когда-либо пряталась. К тому, как его губы коснулись моего уха, когда он шептал слова, от которых меня трясло.

Дыхание сбивается, пульс ускоряется. Я говорю себе, что это всего лишь вино, поздний час и усталость дня, накрывшая разом. Но я знаю, что это ложь. Это он. Всегда он.

Призрак уже не просто в моих мыслях… теперь он и в моём теле. Искушение, от которого не получается избавиться, сколько бы я ни пыталась его рационализировать или оттолкнуть. И как бы сильно мне ни хотелось злиться на него за это, я не могу.

Виновата я сама. Потому что знала, во что ввязывалась.

Я сжимаю край одеяла, костяшки пальцев белеют, мысль прокрадывается в мой разум, непрошеная, но настойчивая. Я представляю, что он сейчас здесь. Его руки вместо моих. Его голос вместо тишины.

Пульс грохочет в ушах, каждый удар — предательство того контроля, за который я так отчаянно держалась. Я сжимаю бедра, слабая попытка заглушить нарастающую боль, но становится только хуже. Память о его прикосновении задерживается, как сам призрак — невидимая, навязчивая, — оставляя меня дрожать под тяжестью того, чего я не должна хотеть.

Желание поднимается, настойчивое, увлекая меня всё глубже в фантазию, дразня тем, каково было бы полностью сдаться, отпустить себя. Позволить ему взять то, что он уже присвоил в моих мыслях.

Мои губы приоткрываются, и с них срывается вздох, когда я представляю его здесь — как он смотрит на меня, шепчет моё имя, словно молитву. Я скольжу рукой под длинную футболку, к изгибу бедер, туда, где следы желания уже пропитали трусики.

Я вздрагиваю от первого касания пальцев — ощущение одновременно приносит облегчение и мучает. Этого мало.

Этого всегда будет мало.

С разочарованным стоном я отодвигаю ткань в сторону, подставляя себя холодному ночному воздуху. Кожа покрывается мурашками, по телу проходит дрожь, когда я обвожу клитор — медленно, но целенаправленно. С нуждой.

Мои глаза закрываются, разум заполняет пробелы в реальности. Его руки. Его прикосновения.

— Боже, ты прекрасна, — выдыхает его голос, мягкий и благоговейный. — Покажи мне, как ты прикасаешься к себе.

Я ввожу два пальца внутрь, вдавливая их глубже, представляя, что это он. Что это его пальцы сгибаются и двигаются, подталкивая меня к разрядке.

— Блядь, Женева, — бормочет он. —