Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— И платье на тебе с чужого плеча. С плеча Евдокии Андреевны.

Удар. Он знал.

Марина не дрогнула, но внутри все сжалось в ледяной комок.

— Евдокия Андреевна добра ко мне. Она пожертвовала одежду погорелице. Это грех?

— Это милосердие, — кивнул Дьяк, отступая на шаг. — Евдокия — святая женщина. Доверчивая. А вот ты…

Он вернулся к столу, сел и сплел длинные, узловатые пальцы в замок.

— Ходят слухи, Марина, что ты себя женой Воеводы называешь. Перед иноземцами.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль свечи и как жужжит сонная муха под потолком.

Марина поняла: отпираться бессмысленно. У него уши везде. И у Рустама в свите были его шпионы, и Ивашка мог проболтаться, и стены имеют уши.

— Назвала, — твердо сказала она. — Чтобы защитить честь. Иноземец был настойчив, а я одна. Только имя Воеводы могло его остановить. Я солгала во спасение.

— Во спасение… — Дьяк постучал пальцем по столу. — А знаешь ли ты, девка, что за самозванство полагается? Батоги. И клеймо на щеку. Чтобы все видели лгунью.

Марина встала. Рывком.

— Так клеймите, Феофан Игнатьевич. Прямо сейчас. Зовите палача. Только кто завтра ваших солдат откачивать будет, когда они снова «Белых» увидят и замерзнут насмерть?

Дьяк замер.

В его блеклых глазах промелькнула искра интереса. Он любил умных врагов. Или умных инструментов.

— А ты дерзкая, — протянул он. — И полезная. Это тебя пока спасает.

Он достал из ящика другой лист, исписанный мелкой скорописью.

— Оставим пока твой… статус. Вернется Глеб Всеволодович — он сам решит, кто ты ему. Жена, девка или никто. Мое дело — город беречь.

Он толкнул лист по столу в её сторону.

— Читай. Ах да… грамотна ли?

— Грамотна, — Марина подошла к столу.

На листе были сводки. Сухие, страшные строки.

«Пост № 4. Двое в беспамятстве, найдены утром».

«Пост № 1. Ратник Сидор ушел в лес, не вернулся».

«В слободе баба удавила младенца, говорит — голоса шептали».

Марина подняла глаза.

— Это началось три дня назад, — тихо, почти шепотом сказал Дьяк. — С большими морозами. Что-то давит на город, лекарка. Люди дуреют. Стража боится на стены лезть, кресты срывает.

Он посмотрел на неё жестко, без тени усмешки.

— Твой «черный отвар». Он правда страх гонит? Или врут люди?

— Гонит, — уверенно сказала Марина. — Он бодрит. Проясняет разум. Не дает спать. А пока человек не спит и разум его ясен — морок его не возьмет.

— Сколько у тебя его?

— Мало. Зерен — на пару дней. Но я придумала замену. Сбитень с полынью и травами. Горький, злой, но рабочий.

Дьяк кивнул. Он принимал решение. Быстро, как полководец.

— Вот что, Марина-лекарка.

Он встал, опираясь кулаками о столешницу.

— Я тебя не трону. Живи, торгуй, молись хоть черту, хоть Богу. Но…

Он поднял палец с чернильным пятном.

— Каждый день, к вечеру, ты будешь выдавать десятнику Кузьме ведро своего пойла. Для караулов. Бесплатно. Как налог.

— Это грабеж, — автоматически возмутилась Марина.

— Это плата за «крышу», — усмехнулся Дьяк. — И за то, что я забуду, чьим именем ты прикрываешься.

Он подошел к ней вплотную.

— И еще. Если увидишь, что кто-то… странное делает. Или болтает лишнее. Или чужак придет. Сразу ко мне. Ты на воротах сидишь. Ты — мои глаза.

— Я не доносчица.

— Ты — выжившая, — отрезал Дьяк. — А выжившие делают то, что нужно.

Он махнул рукой, теряя к ней интерес.

— Ступай. И молись, чтобы Глеб вернулся. Потому что пока его нет — я здесь закон. А я, в отличие от него, сантиментов не имею.

Марина вышла из Приказной избы.

Морозный воздух ударил в лицо, но после удушливой атмосферы канцелярии он показался глотком свободы.

Её не арестовали. Её завербовали.

Теперь она — официальный поставщик «боевых стимуляторов» для гарнизона. И неофициальный осведомитель тайной полиции.

— Бизнес растет, — нервно хихикнула она, спускаясь с обледенелого крыльца. — Госзаказ получили.

Но руки у неё, спрятанные в муфту, мелко дрожали.

Марина шла от Приказной избы, кутаясь в шаль. Адреналин после разговора с Дьяком начал спадать, и его место занял липкий, тошный страх.

Госзаказ — это хорошо. Деньги (или защита) — это хорошо. Но «быть глазами Дьяка» — это паршиво.

Улица, ведущая к посаду, была пугающе тихой. Ни собачьего лая, ни криков детей, ни скрипа полозьев. Город словно затаил дыхание, втянул голову в плечи, ожидая удара.

У покосившегося общественного колодца стояла сгорбленная фигура в ветхой, заплатанной шубейке.

Бабка Анисья. Местная знахарка и «справочник» по нечисти.

Она сыпала на снег хлебные крошки из узелка.

— Цып-цып… — шелестел её беззубый голос. — Летите, глупые… Кушайте…

Но клевать было некому. На снегу не было ни воробьев, ни ворон, ни голубей. Небо было стерильно чистым, пустым и мертвым.

Марина замедлила шаг.

— Бог в помощь, бабушка. Кого кормим?

Анисья подняла голову. Лицо у неё было как печеное яблоко — сморщенное, темное, но глаза — ясные, выцветшие до небесной голубизны.

— А, лекарка… — прошамкала она. — Нет никого. Улетели птахи. Ещё вчера улетели, все до единой. Они беду раньше нас чуют. Воздух им не гож стал. Мертвый воздух.

Она вытряхнула остатки крошек прямо в сугроб.

— Плохо это, девка. Худая примета. Когда птица от жилья уходит — значит, смерть к жилью подходит. Лес выдохнул.

Марина поежилась от этих слов.

— Ивашка говорит — «Белые» пришли.

— Белые… — бабка истово перекрестилась скрюченной, похожей на птичью лапку рукой. — Шептуны. Мороки. Они ведь не со зла, милая. Они просто голодные. Им тепло нужно. Живое тепло. Вот они и тянут. Сначала птиц, потом собак, потом и нас…

Она вдруг цепко, неожиданно сильно схватила Марину за рукав.

— Ты, говорят, железом да горечью торговать удумала?

— Удумала.

— Добро. — Глаза старухи сверкнули. — Горькое они не любят. Сладость им подавай, душу мягкую, податливую. А ты девка горькая. И дом твой горький стал. Может, и устоите.

Она отпустила рукав.

— Только зеркала завесь, ежели есть. И воду на ночь открытой не оставляй. В воде они дорогу ищут, через отражение заходят.

— Спасибо, бабушка, — серьезно сказала Марина. Она полезла в карман, достала мелкую серебряную монетку. — Купи себе хлеба.

Анисья монету взяла, привычно спрятала за щеку.

— Иди, иди. Спеши, лекарка. Солнце низко уже. В тенях они длинные становятся. Длинные…

Марина ускорила шаг, почти побежала.

Солнце действительно клонилось к закату, и тени от заборов тянулись через дорогу длинными синими пальцами, словно пытаясь схватить её за подол.

Слова Анисьи про длинные тени подгоняли в спину лучше кнута.

Она подняла голову, оглядывая верхушки деревьев и