Два шага до проблем - Татьяна Любимая

Слушаю его в полуха, следя за Варей. Почему она такая потеряная, боится чего-то? Чего?

— С Ветошкиной что? — настроение начинает падать, подбираясь к плинтусу.

— Дома сидит. Давление, говорит, мучило два дня, не ходила никуда. Даже не знала, что под боком у нее творится.

Коротков делает паузу. Чувствую, хочет еще что-то сказать или спросить и не ошибаюсь в своих ожиданиях.

— Как вы там? Мебель еще цела?

Вот ведь жук. Я сбрасываю вызов. Подхожу со спины к зеленоглазке, прижимаю ее к груди. Вздрагивает.

— Варюш, чего ты боишься?

— Ничего…

Между нами пропасть и с каждой минутой она увеличивается.

— Я же вижу, ты что-то скрываешь? Расскажи мне.

— Я не могу… — шепчет беззвучно, втягивает голову в плечи.

— Не доверяешь мне, маленькая моя? Я тебе не враг, поверь.

Что мне сделать, чтобы доказать это? Как прижать, погладить, поцеловать, какими словами осыпать, лишь бы эту отчужденность сломать?

— Егор, милый мой, мне страшно…

— Чего ты боишься, любимая?

Разворачиваю ее к себе, заглядываю в зелень. Там страх, растерянность, бездонная пустота. Отводит взгляд.

— Варенька, посмотри на меня, ну.

Смотрит. Вижу — решает говорить или нет. Губу нижнюю закусила, дыхание сбитое. У меня в голове со скоростью света какие только версии не проносятся за это время.

— Просто доверься мне, — прижимаю ее к себе, поглаживаю по спине, волосам.

— Однажды я доверилась мужу и вот во что это все вылилось.

— Я не он. Я люблю тебя и никогда не сделаю больно. Не посмею. Не смогу просто.

— И я люблю тебя, Егор. Ты даже не представляешь как сильно.

Замирает. Несколько раз глубоко вбирает в себя воздух. Набирается смелости, медлит. И вот, когда я уже готов отступиться и попытать ее в другой раз, она зажмуривается и выпаливает то, о чем я не мог подумать совсем:

— Егор не мой сын. Не родной.

— То есть как не твой? А чей? Терехина?

— Ничей.

Сначала я решил, что Варя шутит, но тут же отметаю эту мысль — такими вещами не шутят. Да и весь вид моей девочки говорит об этом.

— Рассказывай. Все рассказывай. С самого начала.

Варя снова молчит. Я не тороплю. Понимаю, что ей надо собраться с мыслями, набраться смелости, чтобы открыться. В голове не укладывается, что Егор не родной ей. Да, они не похожи, но она так его любит, что лично у меня сомнений ни разу не возникло считать по-другому.

Спустя несколько минут в звенящей тишине раздается ее голос. Местами уверенный, а в какие-то моменты дрожащий и срывающийся.

— Когда я узнала, что беременна, так обрадовалась… Я ждала нашего малыша. Любила его, мечтала… Мы вместе с Виталием ждали, планировали будущее, детскую обустроили… Беременность протекала не очень хорошо, поэтому были некоторые ограничения… в половой жизни.

И однажды, а шел уже восьмой месяц, Виталик не пришел домой ночевать. Не позвонил, не предупредил. Ничего. Я не спала всю ночь, переживала, в больницы звонила, полицию — без толку.

Утром он пришел домой. От него пахло вином и женскими духами, на рубашке следы помады, на шее засосы. Мы поругались. Сильно. Самое обидное было, что я переживала всю ночь, гадая где он, как он, жив ли, а Виталя развлекался и не думал обо мне, что я волнуюсь, а мне нельзя. И он даже не отпирался, что был с другой женщиной. Как будто так и надо.

В общем, мы поскандалили и я ушла. Покидала в сумку кое-какие вещи, документы, хлопнула дверью. Виталя меня не остановил. Умываясь слезами от обиды, я села на автобус и поехала в свою деревню. Не знаю зачем, ведь дом был продан, знакомых там осталось мало — кто-то умер, кто-то уехал. Просто ехала туда, куда вело сердце, где мне было когда-то хорошо и спокойно. Еще и дедушка накануне приснился, я решила, что это знак…

В автобусе меня, видимо, растрясло и, когда мы доехали до конечной, мне стало совсем плохо. Водитель пожалел, довез до ближайшей больницы. Она у нас маленькая совсем, захудалая. Врачей человека три всего. В тот день как раз дежурила Галина Михайловна, дедушкина знакомая. Она меня узнала, начала помощь оказывать. Санитарку позвала, Полину, а та пьяная, но помогала, как могла. А у меня роды… преждевременные.

Ребенок родился мертвым...

Это так страшно, когда врач на моих глазах пытается сделать все, чтобы ребенок закричал… а он молчит. Не может…

Ужасно.

Согласен. Ужасно. Смерть — это всегда страшно, особенно когда касается близкого человека. Родного. Любимого. А ребенка... Лучше самому...

Голос оборвался. Варя, погрузившись в воспоминания, дрожит в моих руках, уткнувшись лбом в мою грудную клетку. Футболка намокла, но это такая мелочь по сравнению с тем, что я слышу, и что она чувствует. Сердце сжимается тисками. Обнимаю любимую крепче, целую в макушку. Бедная моя девочка.

— Что было потом?

— Несколько дней я в себя приходила. Голова как в тумане. Где я, что я? Что происходит понять не могла, да и не хотела. Потерялась я. Муж звонил, я трубку не брала, на сообщения не отвечала.

Потому что я не знала, что ему скажу. Я и так винила себя за то, что не сберегла нашего мальчика и отчасти в этом была и его вина, и я боялась, что сорвусь, расскажу ему все, обвиню его в смерти сына…

А потом я стала слышать плач ребенка. Сначала думала, показалось. Потом опять. За окном ночь, в палате я одна, а ребенок плачет где-то в здании и успокоить его некому. Встала кое-как, пошла по стеночке на звук. В коридоре полумрак от двух тусклых лампочек и нет никого. Я шла на звук младенца и дошла до другого крыла больницы. Он там в палате, в люльке для новорожденных лежал. Один, в пеленки серые замотан. Личико красное от плача. Маленький такой, беззащитный. Мокренький.

Я его перепеленала, как смогла, на руки взяла. Говорю: «Ты чей, зайчик? Где мамочка твоя?» А он затих, слушает мой голос. Хорошенький такой. Одинокий. Так до утра мы с ним и просидели в палате. Я с ним разговаривала, качала на руках, песенки пела, а он слушал, потом уснул.

Утром Галина Михайловна пришла. Не понравилось ей, что я с чужим ребенком сижу, а я из рук его выпустить не могла.

Не могла, понимаешь? — поднимает на меня огромные зеленые глаза