Виновница судьбы - Анастасия Чехова

От этого спокойного ответа у меня внутри опять стало тепло. И я отвела взгляд, чтобы не выдать, насколько сильно меня трогает такая простота.

Мы свернули на более тихую улицу, где было меньше машин и больше деревьев. Ветер приносил сладковатый запах цветов из чьего-то двора, где-то поблизости лаяла собака, а на углу продавали какие-то букеты — белые, жёлтые, сиреневые, с влажными стеблями и свежей зеленью. Я машинально задержала на них взгляд.

— Любишь цветы? — спросил Александр.

Я усмехнулась.

— Смотря кто и зачем их дарит.

Он коротко хмыкнул.

— Справедливо.

Я повернулась к нему, уже зная, что хочу перевести разговор — увести себя от слишком очевидных ассоциаций.

— А ты? Что любишь? Ну... когда не работаешь, не читаешь чужие души и не пугаешь людей точными вопросами.

— Пугаю я, между прочим, очень избирательно, — невозмутимо заметил он.

— Конечно. Только профессионально.

— Исключительно.

Я улыбнулась, а он на секунду посмотрел в сторону, будто собирая мысли.

— Читаю, — сказал Александр. — Очень много. Иногда больше, чем это полезно для сна. Люблю, когда книга не просто интересная, а когда после неё пару часов невозможно вернуться в обычный ритм.

— И что ты читаешь?

— Всё подряд, если честно. Но чаще — хорошую прозу. Психологию вне работы почти не трогаю, — он покосился на меня с лёгкой иронией. — Представляешь, я не настолько фанат своего дела. Люблю мемуары, эссе, иногда тяжёлые романы, после которых хочется посмотреть в потолок и немного пострадать.

— То есть ты ещё и добровольно страдаешь?

— Интеллектуально, — уточнил он. — Это другое.

Я рассмеялась уже громче.

— Хорошо. Так и запишем: Алекс любит пострадать красиво.

— Иногда под музыку, — добавил он серьёзным тоном.

— О, так у нас расширяется портрет.

Он кивнул, принимая правила игры.

— Люблю живые концерты. Не шумные арены, где ты потом три дня не слышишь собственные мысли, а что-то акустическое. Современная классика, инди-поп, камерные выступления, где слышно, как человек дышит перед тем, как начать петь. Мне нравится, когда музыка не давит, а будто разворачивает в тебе что-то.

Я слушала его и чувствовала, как внутри постепенно появляется всё больше любопытства. Не поверхностного, а настоящего — к человеку, к тому, как он чувствует, что выбирает, как смотрит на мир. Это было новым для меня. Раньше влечение часто начиналось с искры, химии, броска в огонь. Здесь же краски набирались иначе — медленно, слоями. Через голос. Через взгляд. Через то, как он говорит о вещах, которые любит.

— А ещё? — спросила я. — Давай, я хочу полный список.

— Полный список тебя разочарует.

— Не думаю.

— Хожу в зал, — признался он. — Не из культа тела, а потому что иначе начинаю слишком много жить в голове. Мне нужна физическая нагрузка, чтобы разгрузить всё остальное.

— Это многое объясняет, — пробормотала я прежде, чем успела отфильтровать мысль.

Он повернулся ко мне, и я сразу поняла, что он всё услышал.

— Правда? И что именно?

Щёки предсказуемо потеплели.

— Скажем так... у тебя слишком уверенная осанка для человека, который только читает и слушает драматичную музыку.

Он улыбнулся. Не самодовольно — скорее с удовольствием от того, что я всё же позволяю себе такие замечания.

— Ну вот, а я так старался производить впечатление исключительно интеллектуала.

— Не дотянул.

— Обидно, — сухо сказал он. — Придётся жить дальше с этим знанием.

Я снова засмеялась. И именно в этот момент поняла: у него действительно хороший юмор. Не шумный, не театральный, не направленный на то, чтобы нравиться любой ценой. А спокойный, точный, немного сухой — и оттого особенно приятный. С ним не нужно было выдавливать смех. Он возникал сам, легко.

— А фильмы? — спросила я.

— Драмы, — ответил он без колебаний.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— Это очень в твоём духе.

— Ты говоришь так, будто уже составила на меня досье.

Я покосилась на него.

— Может быть.

— Тогда надеюсь, там я выгляжу хотя бы немного загадочно.

— Нет, — сказала я, выдержав паузу. — Скорее... надёжно.

Он замолчал.

И я тоже.

Слово вырвалось раньше, чем я успела его оценить, но как только оно прозвучало, я поняла, что именно это и чувствую. Не напряжённую тягу. Не ту химию, после которой обычно приходится лечить сердце. А надёжность. Тихую, редкую, взрослую. И от осознания этого у меня под кожей прошла едва заметная волна — бережности к самой себе.

Александр посмотрел вперёд, потом снова на меня.

— Это... очень хороший комплимент, Лэйн, — сказал он негромко.

Я кивнула, не зная, нужно ли что-то добавлять. Всё и так уже прозвучало.

Мы дошли до небольшого сквера, где было тихо. Скамейки стояли в тени деревьев, где-то журчала вода в низком фонтане, а воздух был прохладнее — с влажной зелёной ноткой и запахом нагретой коры. Мы свернули на дорожку, усыпанную мелким гравием, который тихо хрустел под ногами.

Я чувствовала, как моё состояние меняется — а постепенно. Утреннее волнение давно сошло на нет. Вместо него пришло что-то более глубокое: мягкое внимание к моменту, к себе, к нему рядом. Меня вдруг остро поразило, как давно я не гуляла вот так — без внутреннего фона из тревоги, без мысленных сценариев, без ожидания эмоционального отката. Просто прогулка. Просто мужчина рядом. Просто день, в котором ничего не надо заслуживать.

— Ты опять задумалась, — заметил он.

— Да.

— И о чём?

Я выдохнула, глядя на солнечное пятно на дорожке.

— О том, что раньше я бы уже всё испортила у себя в голове.

— Каким образом?

— Начала бы анализировать каждую паузу. Думать, нравлюсь ли я тебе. Пытаться понять, что будет дальше. И, скорее всего, устала бы от собственных мыслей раньше, чем закончилась бы прогулка.

Алекс слушал молча, не перебивая.

— А сейчас? — спросил он.

Я посмотрела на него.

— А сейчас я просто иду рядом с тобой.

Он улыбнулся. Тепло. Без победного выражения, без намёка на то, что услышал что-то выгодное для себя. И именно этим снова меня обезоружил.

— Мне кажется, это лучший вариант из возможных, — сказал он.

Мы замедлились у фонтана. Вода переливалась на солнце, и на секунду всё вокруг показалось мне слишком ясным, слишком живым — до мелочей. Воздух на коже. Тепло в груди. Его голос, который уже успел стать узнаваемым не только для ушей, но будто и для тела.

Я оперлась ладонью на холодный каменный бортик и вдруг почувствовала: краски действительно меняются. Не потому, что рядом появился новый мужчина. И не потому, что прошлое исчезло. А потому, что я сама стала другой.

Александр встал рядом, не слишком близко, оставляя мне мой воздух, моё пространство.

Я