Странная Лиза - Анна Берсенева

чтобы еще раз ощутить его прикосновение… Она сколько угодно готова была оставаться в душной палате со старушками. Где еще она могла видеть его каждый день? Она чувствовала, что каждая новая разлука с ним – просто разлука на ночь, когда он не дежурит, – становится для нее все невыносимее, и с ужасом думала о том дне, когда ей придется выйти из больницы.

Виктор появился в палате на третий день.

– Ну, Лизонька, разве можно так! – сказал он, входя и ставя рядом с кроватью две огромных корзины – с цветами и с фруктами. – Я просто еле в себя пришел, когда узнал! Что стоило позвонить, поехать на машине? Или это у вас такие представления о социальном равенстве?

Он старался казаться невозмутимым и ироничным, как всегда, но Лиза видела, что в глазах у него тревога. Она покраснела, потом побледнела. Боже, ведь она совершенно забыла о нем за эти дни, ведь даже не вспомнила ни разу! Чувство, так неожиданно налетевшее на нее три дня назад, было таким всепоглощающим, что в ее душе и в памяти не осталось места никому. Да что там, вся ее прежняя жизнь представлялась ей сном, она ждала только тех минут, когда Арсений сядет на стул у ее кровати и глаза их встретятся…

– Как вы себя чувствуете, Лизонька? – спросил Виктор.

– Н-нормально, – едва выдавила она. – Спасибо, что навестили.

– Как же нормально – бледная, говорите с трудом! Склиф, правда, место надежное, ошибиться здесь не должны, но все же… Я уже поговорил с вашим завотделением, он тоже уверяет, что все в порядке. Бедная вы, бедная! О чем же вы думали, Лиза, разве можно переходить улицу, не глядя?

Правда – о чем она думала? – попыталась вспомнить Лиза. Она вдруг вспомнила ту учительницу географии, о которой рассказывал ей Павел. Может быть, и с ней произошло что-то подобное?

– Вам все привет передают – Паша, Гриша, Никита. Не забыли их еще? – сказал Виктор.

Конечно, Лиза их не забыла. Но какими далекими они казались ей сейчас, а ведь еще неделю назад она расстраивалась, что не может встретиться с ними! Она улыбнулась и слабо кивнула.

– Вот что, Лизонька, врач не велел вас утомлять. – Виктор поднялся. – Надеюсь, вас вскоре выпишут, тогда и поговорим. Мы ведь собирались с вами поговорить, правда?

Он прикоснулся к Лизиной руке тем же легким, неуловимым движением, каким делал это прежде, и пошел к выходу.

– Ишь, какой к тебе приходил! – заметила старушка Зинаида Ивановна. – Цветов-то, цветов! И зачем столько? Дорогие ведь, неужто деньги девать некуда?

Арсений тоже покосился на благоухающую корзину, но ни о чем не спросил, и это расстроило Лизу. Значит, ему совсем безразлично, что с ней происходит?

Она не могла думать сейчас о Викторе. Неужели она прежде сомневалась в чем-то, спрашивала себя, не влюблена ли в него? Эти размышления казались теперь Лизе смешными. Как можно сомневаться в любви, разве что-то может быть яснее этого чувства? Виктор хороший, конечно, хороший, но что же из этого? Теперь Лиза знала, что скажет ему при встрече…

Через неделю она совсем выздоровела. Лиза и сама понимала, что с легкими головными болями, которые у нее время от времени бывали, не держат в Склифе. Гуляя днем по длинному коридору, она успела насмотреться таких травм, о которых думать не могла без содрогания. Как это Арсений спокойно осматривает больных, к которым и подойти-то страшно?

За ту неделю, что Лиза провела в больнице, приехала Наташа и, конечно, тут же прибежала ее навестить. После охов и ахов, к которым Лиза уже привыкла, Наташа сказала:

– Лизуша, ты не передумала насчет Германии? Ведь я договорилась. И знаешь, с кем? С моими друзьями, Нойбергами. Это отличная семья, вот увидишь! Он профессор в Институте славистики, жена его работает в одном бюро, сыну восемь лет. По-моему, никаких трудностей у тебя там не будет. Если бы ты знала, какие они вообще все неприхотливые в Германии, просто удивительно. Детей кормят чем под руку попадется! Я тебе потом расскажу – впечатлений уйма!

Наверное, Наташа знала о Викторе, потому и спрашивала о Германии так осторожно, словно уговаривала. Лиза не хотела ее обидеть, но сейчас она могла думать только об одном: сколько времени она еще проведет здесь, долго ли еще придется ей видеть Арсения?

Она плакала по ночам, представляя, что все это кончится не сегодня-завтра и ей придется расстаться с ним – скорее всего навсегда, не бегать же за ним потом, не караулить же у входа? Этого не может быть, что им придется расстаться! Лиза рыдала в подушку, когда понимала, что так оно все-таки и произойдет и ничего с этим не поделаешь. Зачем же судьба позволила ей встретить его, чтобы тут же потерять?

Лиза часто наблюдала за ним украдкой и восхищалась каждым его шагом. Ей нравилось, как спокойно и внимательно Арсений выслушивает жалобы больных, каким сосредоточенным становится его лицо, когда привозят новеньких и на весь коридор разносятся стоны. И как он шутит с медсестрами, жуя на ходу бутерброд, – тоже нравилось Лизе. Он все делал как-то удивительно – легко и красиво, как никто другой.

Они мало разговаривали: Арсению вечно было некогда, ритм его жизни был просто сумасшедший.

«Как же можно, – поражалась Лиза, – после дня работы – да какой работы! – дежурить еще целые сутки?»

Она не могла припомнить, чтобы у него бывали выходные.

– Лиза… – сказал он однажды, остановив ее в коридоре; голос у него был какой-то смущенный.

– Я знаю, – сказала она. – Выписывать меня пора?

– Пора, Лиза, – подтвердил он. – Ты ведь сама понимаешь, что все у тебя в порядке.

Он говорил об этом так, словно речь шла не о выписке, а о тяжелой операции. Значит, тоже чувствовал что-то? Это немного взбодрило Лизу, но она тут же представила, что эта их встреча, может быть, последняя, и едва не заплакала.

– Когда же? – спросила она.

– Завтра? – ответил он вопросительно. – Позвони брату, пусть заедет за тобой.

Этой ночью Лиза не могла уснуть, хотя приняла двойную дозу элениума.

– И чего ты вертишься все, чего крутишься? – недовольно ворчала старушка Софья Алексеевна. – Какие у тебя заботы такие, чего ты сама не спишь и другим не даешь? Ей-богу, никакого человеческого понимания в тебе нету!

Чтобы не слушать этого, Лиза набросила длинный халат, привезенный ей из дому Колей, и вышла в коридор. Здесь было неуютно и тоскливо, как в любом больничном коридоре. Горел тусклый дежурный свет, пахло хлоркой от