Останусь пеплом на губах... - Анель Ромазова

подгузники и влажные салфетки. Моё лицо залито слезами, а я, как робот технично выполняю надлежащее, загнавшись придурью, что прощаться не буду. Не скажу Виталии: мама за тобой вернётся когда-нибудь.

Я расстаюсь с ней, успокаивая себя тем, что совсем скоро встану на ноги. Обрету опору. Я устала жить и зависеть от чьей-то прихоти.

— Какого хрена ты делаешь? — вцепившись мне в плечи, Наташа хорошенько встряхивает, яро намереваясь вытрясти полоумный поступок.

Смотрю на её переливающееся беспокойством выражение отрешённо. Безжизненно. Горизонт за спиной практически вакуумом тянет меня в никуда. В беспросветное будущее.

— Борюсь, Наташ. Борюсь из последних сил за свободу и выживаю как могу, — дёрнувшись, стряхиваю её пальцы, чтобы не упасть на колени.

Не зажать ладонями лицо. Не рыдать. Не выть белугой, призывая кого-то неведомого дать мне мощности. Дать времени и не забирать всех, кого я люблю навсегда. Подарить хоть малейший проблеск надежды.

Вместо этого усмехаюсь. Поворачиваюсь и иду к машине. Вещи Виталии я собрала. Лекарство с описанием, как и в каких случаях принимать. Любимые игрушки и свой халат, чтобы мой запах заменил присутствие.

= 26 =

— Когда ты высылала мне деньги на учёбу, я не представляла, какой ценой эти деньги достаются, — Наташа натирает ручку маленького розового чемоданчика.

И мы, как зависли в прострации. Она не уходит. Я откладываю на потом непрочитанное сообщение от Аида. Он непременно затащит меня в ад, поэтому беру отсрочку. Я часто стала прибегать к отложенным действиям. Запас внутренних резервов истощается. Дополнительную батарею питания производитель не выдал. Инструкции для выхода из кризиса также к бракованному товару не прилагаются.

— И что? Побрезговала брать? Тошнит, да? — с вынужденным наездом, беру голосом полосу препятствий из стальных нот. Подруга с сожалением выцедила. По мне, так добила лежачего. Не переношу свою слабость и огрызаюсь с теми, кто проявляет жалость по отношению ко мне, — Эти деньги были от чистого сердца. И поверь они не пахнут. Я рада, что хоть у одной из нас сложилось по-человечески, — закрутив себя в бараний рог, старательно усмиряю сучьи замашки.

— Я не о том, Карина. Совсем не о том. Я тебя знаю. Ты не избалованная мажорка. Не с жиру бесишься. Тебя уничтожили, а я…, — всплеснув руками, от былой задорности Наташи следа, не осталось. Она вместе со мной сейчас тает, будто искорёженная солнцем ледяная фигура. Переживания прослеживаются в трясущихся губах, — Мне раньше нужно было тебя вытаскивать. Раньше вмешаться, а я…, — снова бросает предложение неоконченным.

— Наташ, поздно стало вмешиваться не сейчас, а тогда…когда Ада меня родила, — умышленно пренебрегаю называть свою мать матерью, — Я не хочу, чтобы моя дочка с пелёнок видела то, чего я насмотрелась. Я не хочу калечить Вите детство. Мой муж едва выносит ребёнка в доме, а настоящий отец …там не просто сложно. Там…, — теперь запинаюсь я. Вообще, не тянет говорить о Севере вслух.

Я привыкла о Тимуре мысленно. По-дурацки храню этот секрет под своей кожей, как заразную болезнь. Себе в ней не боюсь признаваться, но делиться с окружающими…Блокирует шестое чувство. Язык немеет и вся слизистая, словно лидокаином обколота.

У меня внутри я всегда с Тимуром только вдвоём. Посторонних не пускаю. Он моё личное. Он оружие для выживания. Титановые пластины, укрепляющие позвоночник, помогающие держать осанку ровной, когда каждый норовит нагнуть и отыметь. Понимаю, что так только кажется, но обманываюсь иллюзией, что не всё потеряно, чтобы до конца не потерять себя.

— Ты любила его? — её тихий вопрос откатывается гремящим эхом в гроте моих же зарубцевавшихся эмоций.

Встряска и непростительный разъеб самообладания. Патовая истерика, как преступление, которое ты совершил и долго из себя вытравливал воспоминания, но прахом все попытки.

Любила…любила…люблю…

Как будто впервые с этим объёмным и незнакомым чувством сталкиваюсь лицом к лицу. Как будто нахожу ответ, но мечтаю и дальше заблуждаться, а не испытывать.

— Очень. Так любила, что вычерпала себя до сухого остатка. Всю себя отдала, — поделившись легче не становится.

Нутро кровоточит. Сердце скальпелем распахано, как ни зашивай прежним и целым ему не стать. Бьёт будто не безмозглый орган вовсе, а смертельно раненное животное. Не хищное, готовое грызть до победного. Мелкий, никчёмный зверёк, отмотавший бессмысленные круги в колесе. Запыхавшийся. Обессиленный. Умирающий.

— А он? — странно. Наташа не спрашивает имени. Оно