Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

— Скучала по мне, кукла? — спросил, и от голоса по спине побежали мурашки, потому что это не тот голос, который я помнила, а звериное рычание, низкое, опасное. Смешивающееся с чем-то тёмным, показывающим бешенство на грани безумия.

Я покачала головой отрицательно. Желая только чтобы он бежал отсюда как можно дальше. Спасался.

— А я скучал. Думал о тебе, сучка. Ловко же ты меня вокруг пальца обвела. Невинную строила из себя, а оказалась дешевле шлюх, что за твоим столом сидят.

Внутри меня разрывался просто океан боли от его слов. Они били в самое сердце острыми осколками моих чувств к этому человеку. Резали. Терзали.

Я видела, что ему также было больно, как и мне. Это читалось в его глазах, в сжатой челюсти.

И разрывало меня на части, потому что я причинила ему боль, а значит, я для него не была просто игрушкой.

Понимание этого делало мне ещё больнее, ведь лучше бы мы друг друга никогда не любили и не встретили.

Когда тебе больно, это можно вытерпеть. Мне много раз в жизни было больно. Когда отец меня бил, когда мама умерла. Я научилась справляться с этим. Запирать боль глубоко внутри. Но когда больно человеку, которого ты любишь, это не передать никакими чувствами и эмоциями.

Потому что своя боль, она хотя бы осознанная, ты понимаешь, где тебе больно и почему, но когда больно другому, ты эту рану руками не зажмёшь. Не знаешь, как сделать эти страдания легче, и от этого тебе становится ещё больнее.

На глаза накатились слёзы, горячие, предательские, и как же я хотела его обнять сейчас и не отпускать никогда, вжаться в его грудь и остаться там навсегда.

Но не могла. Не имела права. Здесь было столько охраны, что от него и мокрого места не оставили бы, если его увидели рядом со мной.

Нужно было его прогнать, заставить уйти, любой ценой.

— Не ожидала меня встретить, да? — прошептал он, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Горячее, неровное, и нет, не ожидала, встречала его только лишь во снах, но ему об этом знать не нужно.

Я начала брыкаться. Пыталась освободиться. Дёргалась в его хватке, но он меня не отпускал. Только прижимал к своему телу сильнее, так, что чувствовала каждый изгиб его мускулов, жар его кожи. Чувствовала, как кончик его носа полз по моей шее.

Вдыхал, утыкался в волосы, и он сжал мой рот с такой силой, что было больно. Я вцепилась ему руками во вторую руку которой он крепко держал меня за талию, и пыталась освободиться. Царапала его, но безрезультатно.

Потом вспомнила, что, чёрт возьми, я же на каблуках, и попыталась наступить ему на ногу, но он одной своей ногой ударил по внутренней части моей лодыжки, заставляя расставить ноги широко. Бёдрами толкнул меня в край раковины так, что я оказалась зажата полностью. Ни пошевелиться, ни вдохнуть.

— Не дёргайся, — прорычал он, и дальше пытался что-то унюхать во мне. Словно что-то искал. Вдыхал полной грудью мой запах и хмурился. Брови сдвинулись, и я не понимала, что он делает… Зачем?

— Я сейчас уберу руку, и ты расскажешь мне, какого черта это вообще было. Попробуешь заорать и я тебя нагну и выебу прямо здесь, и когда сюда все ринутся, увидят, как ты орёшь подо мной, поняла?

Я торопливо кивнула, понимала, что он действительно так и сделает. Он не шутил. Это было видно по его лицу. По тому, как были сведены брови, как сжаты губы, и он убрал свою ладонь с моего рта, а я с горечью поняла, что я не могу ему ничего рассказать.

Чёрт. Не могу. Как бы я сильно не хотела этого, но я не могу.

Это подписало бы его смертный приговор.

Мне нужно было как-то сбавить это напряжение. Убрать его злость и сделать так, чтобы он убрался отсюда, желательно в самые короткие сроки, пока его не увидели. Пока не было поздно.

— А что тут объяснять? Я тебе всё в письме написала, ты разве читать не умеешь? — бросила я, и понимала, что не помогаю себе совершенно.

— Да, я, блядь, всё понял. Побольнее мне решила сделать, да? — в его голосе было столько боли, что хотелось заплакать. Он ещё больше разозлился, сжимая своей рукой мою талию так, что я забыла о том, что такое воздух. Не вдохнуть, только жгучая боль в рёбрах.

— А ты что думал, можешь надругаться надо мной и остаться безнаказанным? — сказала я с ехидцей, стараясь сделать голос едким. Насмешливым. Усмехнулась, через зеркало смотрела в его глаза, тёмные, бездонные, полные ярости.

— Я, блядь, извинился перед тобой! Ты мне отомстить хотела, поэтому так текла от меня, да?

— Да! — выдавила, и это была ложь, чудовищная ложь, но нужно было, чтобы он поверил. — Знаешь, это прекрасное ощущение, когда тот, кто делал тебе больно, наконец получает по заслугам.

Я видела, что делаю ему больно. Видела, как что-то ломается в его взгляде, и это убивало меня изнутри.

— Ах, по заслугам, — повторил он медленно, и в его голосе появилось что-то страшное. — Что ж, тогда сейчас по заслугам получишь и ты.

Борзов схватил меня за подол платья и задёрнул его так, что весь подол закинулся на раковину, и я осталась из-за этих чёртовых вырезов на бёдрах почти обнажённой.

Внизу меня прикрывали только одни трусики, тонкие, кружевные. Он шлёпнул меня рукой по попе так сильно, что я взвизгнула от боли и унижения.

— Нет! Ты охренел?! Не смей меня трогать! — от крика голос сорвался на визг.

— Ты говорила, что отдашь мне свою невинность. Хотя навряд ли от тебя хоть что-то осталось правдивого.

Эти слова опалили, и в эту секунду, несмотря на всю его злость… Я знала, что он меня любит. Чувствовала это каждой клеткой, каждым осколком разбитого сердца.

А я любила его.

Это было глупо, чертовски глупо, но лучше отдать её ему и сохранить в памяти то, что моим первым мужчиной был тот, кому принадлежит моё сердце. Пусть это и будет больно, пусть он будет жесток со мной. Но это будет по любви, пусть он и не знает, что я согласна на это.