Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

Глава 18

"Иду на Одессу?!"

Корнилов молчал, пытаясь прочесть ответы на спокойном лице человека, сидящего напротив.

Что он знал о нем? Казалось бы, уже достаточно. В том числе, что единственный недостаток этого юноши — его молодость. А чем она опасна, еще помнил по себе — когда сильно переоцениваешь свои возможности, увлекаешься, торопишься в суждениях и действиях. Взрослых людей даже в новых ситуациях выручает привычка, наличие похожих жизненных примеров. У молодых людей этой привычки часто ещё нет.

Кого другого он просто не стал бы дальше слушать, настолько нелепо прозвучало то, что услышал.

Но Романов пользовался сейчас преимуществом рождения, а он вынужден был считаться с этим. И его явно же провоцировали — такой… нагло-показательной безмятежностью при всей абсурдности сказанного. Терпеть подобное виделось уже настоящим издевательством, и мужчина терпеть не стал:

— Извольте объясниться, господин контр-адмирал! Не намерен строить предположения и угадывать по лицу. Что за… ересь я сейчас услыхал?

— Вы поверили и возмущены, — кивнул Константин, — а теперь предыстория моего решения… моего решения, Владимир Алексеевич, которое надеюсь станет и вашим, поскольку иного выхода я просто не вижу, хотя старательно строил под него фундамент — не сработало!

— Итак… — скрипнул зубами командующий флотом.

И Константин, как на духу, выложил всю эпопею с мышьяком. Об отравлении Ахтырцева и последующем… по факту собственноручном убийстве Юлии Михайловны Грейг, женщины. И рассказывал он об этом слишком ровно и безэмоционально, что скорее говорило об обратном. И вот тут Корнилов потерялся… Похоже, он совсем не зналэтого Романова. Собственное мироощущение не позволяло однозначно оценить подобный поступок. У него не просто слов — мыслей на этот счет не было!

Мужчина перевел взгляд на окно, за которым продолжался тихий пасмурный день. Тишина, почти штиль… затишье перед бурей.

— А сейчас — собственно… — продолжал Константин, — мой дед был убит, дядя убит, отца сумели прогнуть под себя. Будем здесь откровенны — разговор, предполагающий такой вывод, меж нами уже был. Ничего не могу сказать о цесаревиче… отец стал нуждаться в более серьезном отдыхе и будто бы даже оставляет Александра Николаевича по нескольку дней «на троне», скажем так — доверяет принимать решения, пускай они и не масштабны. Как Саша справляется, понятия не имею, но его слабые стороны хорошо всем известны, не так ли?

— Допустим, — насторожено согласился Корнилов, — но к чему вся эта преамбула?

— К тому, что ломать принялись уже меня, Владимир Алексеевич и яуже нахожу в себе последствия… Недостатки свои хорошо знаю, но ко всему последнее время стал слезлив и чрезвычайно подвержен лишним эмоциям: гневу, подозрительности. А еще в обстоятельствах, когда контроль над собой особенно необходим, я частично теряю его, становясь неспособным довериться кому-либо, что недопустимо для человека военного, — не выдержав напряжения разговора, Константин встал и отошел к окну. Стоя спиной к собеседнику, продолжил, и голос его звучал теперь тише и глуше:

— Вот вам пример: я не мог заставить себя отойти от Баташева ни на миг. Но самое страшное — получил только подтверждение тому, что полагаться следует лишь на себя. Если бы не услыхал когда-то краем уха… то никто и не стал бы искать этого... табиба и Петра Денисовича уже не стало бы. Кроме того, я более не могу позволить себе обычной человеческой потребности — стать счастливым. И не потому, что обязательства перед родом — это так или иначе преодолимо, но потому, что ужасно боюсь выявить эту свою слабость!

— Но они есть у всех… вы сейчас о женщине?

— Я изъясняюсь сумбурно — простите, — волнуясь, сильно потер Константин лоб: — Не всё могу… но скажу главное — незаметно, но неотвратимо я превращаюсь в отца. Теперь я очень хорошо понимаю его, просто отлично! Он так же никому не доверяет и сам… всё старается делать сам. И — не успевает! Теряет время, здоровье, возможности… что только на руку тем, на кого у него просто нет времени, чтобы с ними разобраться.

— Но — Одесса? — напомнил командующий.

— Независимо от того, кто стоит за покушениями — доподлинно знать этого я не могу, хотя и предполагаю… но это, скорее всего, все же не месть за мадам Грейг. Я много думал об этом в последние дни. Личная месть — слишком опасно и слишком мелко, когда на кону фигура моего масштаба… простите такую нескромность.

— Да что уж... — отмахнулся Корнилов.

— Видите ли… последнее время отец «отбился от рук», — хмыкнул Константин, — позволил себе «непослушание», скажем так. Это Указ об ужесточении наказания за растрату казенных денег. Я не особо жестил в нем, Владимир Алексеевич, даже смертная казнь там не предусмотрена, о чем уже сожалею. Высшей мерой только конфискация капиталов да лишение дворянской чести. Но и это вопиющий жест неповиновения — император позволил его себе, вдруг почувствовав поддержку. И это я, Владимир Алексеевич — в их глазах это я. Хотя все обстоит совсем не так — я поставил отца в условия выбора и выбрал он меня. А потому и устранить нужно меня, верно? Чтобы указать ему место.

Корнилов сделал несогласный жест — сомнительно мол... но поинтересовался:

— «Их» вы говорите… это кто-то уже известный?

— Нет. Нельзя сказать, что это происки одного злого гения, так как все длится гораздо дольше человеческой жизни. Не замысел это, но общая идея, Владимир Алексеевич — в который раз убеждаюсь! Единственная цель которой — внушить самодержцу понимание того, что единовластия не существует. И он всегда должен руководствоваться не столько интересами державы, столько интересами некой группки людей, смеющей ему диктовать. Не понял Павел Петрович, не внял этому внушению Александр Павлович, но понял и в итоге сломался отец, — прозвучало горько и слишком просто, наверное, для такого заявления:

— Не смею винить его в этом! Но нельзя человеку с настолько великой ответственностью иметь личные слабости. Его слабость, это мы — семья. Как тогда вообще длится до сих пор царский род — спросите вы? Да просто — там было мало любви или же ее глубоко прятали. Император Павел, к примеру, был равнодушен к жене и жесток к своим детям, как были жестоки и с ним. И до него также… уже как некая закономерность. Но вот отец безумно любит нас и всем это известно.

Корнилов согласно молчал. Что согласно, Константин, оглянувшись, понял по выражению лица и взгляду… продолжил уже спокойнее:

— Одесса ли это, либо давно уже Санкт-Петербург — не столь и важно. Но с Одессы все началось. И