Моя жизнь как зомби из трущоб - Диана Роулэнд

тут вся такая улыбчивая и жизнерадостная посреди места жуткого убийства. Марианна вон хотя бы вовремя спохватилась и поняла, как убого выглядит смех на фоне трупа. А я? Я даже не подумала об этом. Я уже окончательно зачерствела. Я ловила себя на том, что вообще перестала воспринимать мертвые тела как бывших людей.

От этой мысли внутри всё похолодело. Неужели это тоже часть зомби-безумия? И, может, голод тут вообще ни при чем. Вдруг это действие вируса или какой там херней меня заразили, и чем дольше эта дрянь во мне сидит, тем меньше я вижу в людях людей, пока в один прекрасный день мне не покажется абсолютно естественным пойти и размозжить кому-нибудь черепушку?

Да нет, бред какой-то, сама себе накручиваю. Кэнг вон вполне себе нормальный, а он в этом состоянии уже хрен знает сколько лет топчется.

И тем не менее, этот тупняк не отпускал меня весь оставшийся день — настолько, что доктор Леблан в конце концов заметил мою гробовую тишину.

— Тебя что-то гложет, Энджел?

Я оторвалась от компьютера и уже на автомате собиралась выдать дежурное «Да нет, всё путем», но вовремя осеклась.

— Ну, типа того… Просто боюсь, что вы… ну, посчитаете меня чокнутой.

В его глазах блеснул добрый, понимающий огонек.

— Ещё более чокнутой, ты имеешь в виду?

Я слабо рассмеялась:

— Ну да, сильнее обычного.

— Излагай, что стряслось?

Я глубоко вздохнула, судорожно пытаясь сообразить, как вывалить это и не прозвучать как полный фрик. Мне реально нравился доктор Леблан — не в каком-то там пошлом плане, фу, упаси боже! А просто как хороший, душевный мужик, который искренне пытался меня понять. Я ему доверяла, а уж в чём-в чём, а в неспособности доверять людям я могла признаться себе без всяких психологов. Тут у меня с самоанализом был полный порядок.

— Короче, мне кажется, я превращаюсь в какую-то бездушную тварь, — выдавила я. — В смысле, я забираю эти трупы и даже не задумываюсь о том, что они когда-то были живыми людьми. Меня это вообще никак не трогает, а ведь должно же, наверное. — Я повернулась и посмотрела ему прямо в глаза: — Ведь должно же, да?

Он мягко похлопал меня по плечу:

— Энджел, у тебя может быть сколько угодно жесткая и колючая броня снаружи, но внутри у тебя самое доброе и ранимое сердце из всех, что я видел. Ты не бездушная. То, что ты воспринимаешь тела просто как неодушевленные предметы — это обычная защитная реакция твоего же мозга. Он так оберегает тебя от всего того кошмара, с которым нам приходится сталкиваться по работе. Мы все через это проходим. — Он тепло и как-то очень по-отечески улыбнулся: — Мы постоянно травим чернушные анекдоты и ведем себя абсолютно непотребно, потому что если мы начнем пропускать через себя каждую потерю, мы просто сойдем с ума и не сможем выполнять свою работу. — Он слегка сжал мое плечо: — К тому же, я точно знаю, что ты не черствая.

— Это откуда такая уверенность? — с вызовом спросила я.

— Да потому что ты плачешь каждый раз, когда к нам привозят детей, — спокойно констатировал он. — Над детьми у нас никто не шутит. Это то, что пробивает даже самых прожженных из нас.

К горлу моментально подкатил тугой комок.

— Ну да, — выдавила я, и мой голос резко осип.

— Ты человек, Энджел. Не забивай себе голову. Я бы не стал держать тебя здесь, будь ты другой. — Он развернулся и зашагал прочь, а я осталась стоять, уставившись ему в спину от полной неожиданности.

Что ж, значит, даже у монстров бывают разные степени запущенности. Я вот, например, оказалась монстром с очень ранимым и нежным сердцем.

Глава 25

Я закончила с бумажной волокитой и заглянула в компьютер, чтобы проверить, не планирует ли какое-нибудь похоронное бюро забрать сегодня кого-то из покойников. Таких не оказалось, но я нахмурилась, заметив, что тело доставщика пиццы до сих пор торчит в нашем холодильнике. Прошло уже почти две недели. Неужели за это время так и не нашли ни одного родственника?

Я отправилась на поиски Деррела и застала его в кабинете следователей: он сгорбился над столом и, переводя взгляд с экрана на клавиатуру, мучительно выстукивал буквы одним пальцем.

— Эй, Деррел, есть секунда?

Он поднял голову с почти благоговейным облегчением:

— Если это избавит меня от необходимости продираться сквозь этот отчёт, то хоть целая минута.

Я рассмеялась и плюхнулась на стул перед его столом:

— Я постараюсь. Слушай, а что там с парнем из пиццерии? Родственники так и не

объявились?

По его лицу пробежала мрачная гримаса:

— Ну, тут до конца не понятно. Вышла какая-то дикая путаница.

— В смысле?

Он вздохнул и откинулся на спинку стула:

— Мы пробили его отпечатки, и база выдала, что это некий Питер Плешиа.

Я кивнула:

— Ну да. Доставщик пиццы. И в чём загвоздка?

Деррел лишь недоуменно пожал своими широченными плечами:

— Проблема в том, что Питеру Плешиа сейчас должно быть восемьдесят семь лет. Точнее, было бы, если бы он уже официально не числился покойником.

У меня внутри словно ледяной ветер пронёсся по позвоночнику.

«А Кэнг выглядит примерно на мой возраст…»

— Это как так? — спросила я настолько спокойно, насколько вообще была способна.

— Ну, гляди, — он снова наклонился к столу. — Скорее всего, где-то в базах произошел жесткий сбой. Ну или банальная кража личности. Наш доставщик пиццы, скорее всего, просто присвоил себе данные настоящего мистера Плешиа. А реальное имя этого парня хрен знает где похоронено. Раз его пальчики совпали с архивной карточкой оригинального Питера Плешиа, значит, у самого воришки в течение жизни отпечатки ни разу не снимали — только у того, кто пользовался чужим именем. Так что мы, возможно, никогда не узнаем, кто именно лежит у нас в холодильнике.

— Офигеть. — Я взяла паузу, пытаясь навести хоть какой-то порядок в каше у себя в голове. — А откуда такая уверенность, что это не настоящий Питер Плешиа? Может, он инсценировал собственную смерть или типа того?

— Возраст, Энджел, — отрезал Деррел. — Менеджеры из «Пицца Плаза» в один голос говорят, что парню было от силы лет тридцать с небольшим. Да и доктор Леблан мамой клянется, что покойнику никак не за восемьдесят. Он это по костям и куче других признаков сразу видит. — Он тихонько хмыкнул: — К тому же, я с трудом представляю себе восемьдесят семилетнего старика, который по ночам развозит пепперони.

Зато я прекрасно представляла. Если этот старик —