Танец смерти - Наоми Лауд

Голова Диззи на шесте.

То, что от нее осталось.

Все шесть чучел обращены к центральному украшению, пока люди пируют. Это — издевательство над смертью Диззи и ее идиотской мечтой вырвать власть из наших рук.

Джемини стоит у края стола, развлекая проходящих, пока парад медленно движется по улице. Тяжелый шаг за тяжелым шагом.

Сегодня он одет особенно экстравагантно, вероятно, наслаждаясь жестоким театром всего этого действа. На его выбеленных волосах красуется черный цилиндр, дополненный желтым фраком и белыми кружевными перчатками. Он расхаживает, вращая тростью, украшенной серебряной змеей, обвивающей палку.

Именно Джемини предупредил меня о Диззи. Он позвонил мне, как только узнал об этом в день сбора дани. Он собирал секрет за секретом, пока наконец не выяснилось: Диззи — лидер мятежа, и у нее были планы убить меня — убить всех нас.

Джемини привлек Константину, и вместе они выпытали информацию у того, кто проболтался об этом ценном секрете, бросив на растерзание волкам горстку моих сотрудников из «Вэйнглори Медиа» вместе с последователями из каждой семьи. Даже случайный взлом с участием Мерси был связан с этим восстанием.

Я был потрясен, взбешен. Как тот, кто клялся в верности мне, мог желать моей погибели? Я упустил контроль над Диззи за эти годы. Глупо убедил себя, что ей больше не нужны дополнительные стимулы, чтобы слепо и охотно выполнять мои приказы.

Мне следовало знать, что нельзя доверять такой выскочке, как она.

Знал ли я точный час этого предательства?

Нет.

Но подозрительное исчезновение Мерси в ту же ночь держало меня на лезвии ножа. Как будто все это время я стоял на острие кинжала, и звонок Джемини наконец обнажил опасность, что смотрела мне прямо в лицо.

Не одна лишь Мерси способна чуять незримое.

Я допускал, что Мерси могла бы предать меня, будь у нее шанс, — это знание было как заноза, которую я предпочитал игнорировать. Но увидеть подтверждение собственными глазами ранило сильнее, чем я мог предположить.

Но затем…

Отчаянная искренность ее раскаяния…

Я пользовался ею как бальзамом, вспоминая, как Мерси вымаливала прощение у моих ног, всякий раз, когда мне требовалось утешение.

Оглушительный голос Джемини вырывает меня из блуждающих мыслей.

— Граждане Правитии! Узрите вашу бестолковую королеву! — он смеется, вскакивает на стол, повторяет тот маленький спектакль, что он устроил для нас перед охотой в лабиринте. Пнув гроздь винограда, он попадает в отрубленную голову, прежде чем та с хлюпающим звуком падает в миску с соусом. — Наслаждайтесь зрелищем! — гремит он, широко раскинув руки и поворачиваясь на месте. — И узрите, что значит выступить против любого из нас, — он поднимает яблоко и откусывает большой кусок. Прожевывает и глотает, прежде чем одарить толпу ослепительной улыбкой. — И впрямь дураки.

Я поворачиваюсь к Мерси. Ее руки лежат на золотых перилах паланкина, а взгляд прикован к Джемини. В ее глазах мерцает едва уловимая искорка, и я широко улыбаюсь за нас обоих, зная, что Джемини единственный в этом городе, кто способен позабавить ее подобным образом.

Я, возможно, и не простил Мерси… пока что. Но вкушать ее искупление было так сладко. Пусть я и не могу влиять на нее, как на большинство, но ее смирение перед моими прихотями — из чувства вины, я уверен, — вполне меня устраивает.

Я позволяю ликующим возгласам толпы окутывать нас, словно тёплый поток. Обнимаю её за талию, притягиваю ближе к себе, к своей груди. С её губ срывается тихий, потрясённый вздох; ладони упираются в мою грудь, будто ищут опору.

— Вольфганг, — произносит она едва слышно, скорее как предостережение.

Мои пальцы неспешно скользят вниз, вдоль изгибов бёдер, к округлости ягодиц.

— Хочешь что-то сказать, Кревкёр? — спрашиваю с широкой, ироничной улыбкой.

Она прищуривается — явное недовольство из-за столь откровенного проявления чувств на публике. Но спорить не решается, ума хватает понять правила игры.

Если она жаждет моего доверия, придётся подчиниться моим условиям.

Такая покорность от Мерси — редкость, и я намерен в полной мере насладиться каждым мгновением.

Осторожно, стараясь не растрепать её причёску — я чётко осознаю границы, — обхватываю пальцами её шею. Указательным нежно провожу под линией челюсти. Большим пальцем слегка приподнимаю её подбородок и мягко касаюсь губами её губ. Сегодня на ней тёмно-красная помада. Но даже если она сотрётся, это не имеет никакого значения.

Ибо в этом и состоит цель, не так ли? Отметить ее своей. Позволить ее помаде осквернить мой рот, словно я испил глоток крови из ее артерии. Я углубляю поцелуй, моя рука у ее бедра сжимается в кулак, стягивая вместе с ним и ткань ее платья.

Я почти различаю, как толпа ревет еще громче, чем прежде. А может, это лишь гул моего собственного сердцебиения в ушах. Быть с Мерси вот так вызывает больное, извращенное удовольствие.

Она почти не сопротивляется. Её руки скользят под мой сюртук, обвивают талию. Она может притворяться, что ненавидит всё это, может делать вид, будто предпочла бы оставить наши отношения за закрытыми дверьми — но довольный вздох, едва различимый сквозь гул толпы, говорит сам за себя: она увлечена не меньше меня.

Разница лишь в том, что мне не пришлось пытаться её убить, чтобы это понять.

Эта мысль — горькая крупица, что отравляет миг, просачивается сквозь сладость её поцелуя. Я прерываю прикосновение губ, но на лице удерживаю самоуверенную усмешку — пусть Мерси не догадывается, куда ведут мои мысли. Её помада размазана, и я невольно вздрагиваю, заворожённый этим видом.

Большим пальцем провожу под её нижней губой, аккуратно поправляя макияж. Она отвечает тем же, касается моих губ, стирает следы красной помады. Краем глаза замечаю, как перстень с моей печаткой на её пальце вспыхивает в лучах солнца.

Хватаю её руку, прижимаю к своим губам. Кончиком языка касаюсь кожи рядом с кольцом, затем прижимаюсь к ней губами и не отвожу взгляда от Мерси.

— Ты так и не сняла его, — бормочу я, обращаясь скорее к кольцу, чем к ней.

Это не вопрос.

Её глаза стекленеют — словно я пробудил в ней столько противоречивых чувств, что она не в силах справиться с ними разом.

Она молча качает головой.

Её глаза становятся стеклянными, будто я вызвал в ней слишком много противоречивых чувств, чтобы справиться с ними сразу.

Она качает головой.

Пока я изучаю её, я позволяю звукам оживлённого города заполнить тишину между нами.

И это наводит на мысль, что, возможно, в ней всегда была часть, что никогда не верила, будто сможет довести это