Вместе - Азура Хелиантус

Я кивнула, глядя на него с сочувствием: — Думаешь, ты готов?

Он горько усмехнулся, его светлые глаза покраснели от слёз. — Разве можно когда-то быть готовым отпустить того, кого любил?

— Нет. Это было бы против человеческой природы.

— Надеюсь, со временем станет легче, — пробормотал он.

— Станет. — Я положила руку ему на колено, слегка сжав. — И однажды ты поймёшь, что вся эта дикая боль, через которую ты прошёл, отпуская его, имела смысл. Потому что она привела тебя к покою. Война приносит лишь страдания и разруху.

Он обнял меня, на этот раз изо всех сил стараясь сдержать слёзы. — Спасибо, что ты всегда первая, к кому я иду, когда пытаюсь вернуть себе хоть каплю душевного равновесия.

Я опустила взгляд на его мизинец, сделала прерывистый вдох, собираясь с силами, и пошла на это: зажала невидимую нить между двумя пальцами, и она растворилась. Он был свободен. Его душа больше не была привязана к Меду. Я почувствовала, как он зашёлся в очищающем, освобождающем плаче.

Этого мне было достаточно, чтобы понять: я всё сделала правильно.

Но я не смогла удержаться и заплакала вместе с ним, со всей взаимностью ненавидя ту роль, которой меня наделил лично Зевс.

Затем я отпустила его, снова откинувшись на скамейке. Я смотрела ему в спину, пока он шёл прочь, возвращаясь в здание института.

Страдание необходимо, порой мы просто этого не осознаем. Или осознаем, но отказываемся принимать: отпустить человека — это не пакость в адрес тех, кто сделал нам больно, это способ вернуть себе мир в душе. Это значит признать, что в какой-то момент определённые люди перестают нести свет в нашу жизнь, а лишь отбрасывают на неё тень, заставляя чувствовать себя потерянными.

Когда начинаешь выбирать себя, а не других, внутри прорастает тихий, безмолвный покой.

Каждому из нас суждено понять — и, скорее всего, через боль, — что далеко не все люди остаются с нами навсегда. У каждого, кого мы встречаем, своя чёткая и разная цель: одни учат, другие ранят, третьи — просто проходят транзитом.

Отпустить кого-то — значит потерять себя на какое-то время. Но когда ты наконец находишь себя заново, то понимаешь, что абсолютно ничего не потерял. Ты лишь обрёл самое главное — покой.

Диомед

Когда я увидел, как он стремительно входит в спортзал, мне даже не нужно было поднимать на него взгляд, пока я доделывал последние отжимания: я мгновенно понял, что что-то не так.

Я чувствовал это каждой косточкой и ноющими мышцами, капельками пота, медленно стекавшими по вискам, своими движениями — более затянутыми, чем обычно, лишь бы хоть немного отсрочить этот миг, который всё равно наступит, — и стуком собственного сердца, грохочущим в ушах.

Да и знал я обо всём гораздо дольше, чем готов был себе признаться.

Знал по молчанию, сменившему наши долгие разговоры, по ссорам, оставлявшим нас опустошёнными и на грани слёз, по объятиям, которые больше не пахли домом, и по тому, что нормой для нас стало не видеться и избегать друг друга.

И всё же я любил его. Боже, как же я его любил.

— Может, хватит меня игнорировать? Поотжиматься можешь и потом, — бросил Эразм жёстким тоном, так непохожим на тот, в который я когда-то влюбился.

Упершись руками в пол, я поднялся на ноги, не понимая, отчего у меня сбилось дыхание — от упражнений или от подступившей паники. Взял с ближайшей скамьи полотенце и вытер лицо, проведя им и по шее.

Наконец я нашёл в себе мужество развернуться и встретить его взгляд. — Чему обязан удовольствию видеть тебя? — спросил я с любопытством, маскируя собственный страх.

— Нам нужно поговорить, — ответил он.

«Возможно, если я откажусь с ним говорить, это между нами никогда не закончится». Это была первая мысль, промелькнувшая в голове, прежде чем вторая ударила наотмашь, словно кулаком под дых. «Отсрочка не отменит финал».

— Хорошо. Дай мне время принять душ, и поговорим. — Я вздохнул, надеясь выиграть ещё хоть пару минут.

Он кивнул, и я прошёл мимо него в приватные душевые спортзала. Пока я мылся, я дал волю слезам, чтобы можно было притвориться, будто их нет, пока они смешивались с прохладной водой, стекавшей по телу.

Но в какой-то момент вода иссякла. Я пытался тянуть время, пока вытирался и одевался, но в итоге был вынужден вернуться в зал, чтобы встретить свою судьбу лицом к лицу. Нашу судьбу.

— Я здесь.

Он развернулся и посмотрел на меня: — Думаю, ты понимаешь, о чём я хочу поговорить.

— О нас? — Ухмылка исказила мои губы. — О наших отношениях? О том, что между нами не ладится?

Он отвёл взгляд, но я успел заметить боль в его глазах. — Мне это тоже даётся нелегко, Мед.

— Ну, со стороны не скажешь! — У меня вырвался горький смешок. — Ты выглядишь свежим как огурчик, пока я стою здесь, и моё сердце вот-вот рухнет к твоим ногам!

В его глазах вспыхнуло возмущение: — Ты серьёзно думаешь, что мне всегда было легко или что легко сейчас? Не было и не началось! Я страдал ещё до того, как ты вообще почувствовал эту боль!

— А я ни на миг не переставал страдать из-за тебя! — прогремел я, сжимая кулаки.

Я смотрел на него, пока он сверлил меня ответным взглядом, и чувствовал, как грудь разрывается на части, а вместе с ней и сердце. Было больно, чертовски больно, потому что любовь внутри меня продолжала расти, в то время как внутри него она умирала.

И я ничего не мог сделать, чтобы это изменить.

Возможно, проблема действительно была во мне. Возможно, я дал слишком мало, или, наоборот, перегнул палку и задушил его своей заботой. Либо же моя ошибка крылась в вере, будто то, что разрушает, способно исцелить. На самом деле оно порой делает сильнее, но шрамы не затягивает.

Возможно, он стал слишком сильным, а я — слишком слабым. Или боги вечности просто прокляли мою жизнь на то, чтобы я терял вообще всё, что мне дорого.

Пока я смотрел на него, а он продолжал говорить и говорить, не зная, что я его уже не слышу, я судорожно сжимал в руках те жалкие обрывки воспоминаний о нас двоих, что у меня оставались, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в этом удушающем кошмаре.

Моё сердце готово было кричать ему: «Останься, не отпускай нас!», но я промолчал. Вместо этого я внутренне готовился сказать ему «прощай».

Хотя внутри