Поцелуй победителя - Мари Руткоски

вытерла о землю. Теперь палатка. Скорее. Пошатываясь, Кестрель добралась до маленького укрытия, где находились вещи офицера. Соломенный тюфяк. В клетке спит ястреб с кожаным клобуком на голове. Скамеечка и стол, где лежат документы, счеты и перо и стоит чернильница.

Кестрель кинулась к бумагам, схватив первую попавшуюся страницу, и тут же ее уронила. Человек, которого она убила, писал письмо матери. Внутри у Кестрель все сжалось. Но нужно было искать дальше. Забыть о проломанном черепе врага. Она просмотрела каждую страничку, пытаясь найти хотя бы одно зашифрованное сообщение. В валорианской армии существовало несколько систем кодировки. Нужно было понять, какой из них пользовался этот офицер. Может, Кестрель узнает шифр и что-то вспомнит, сможет разобрать послание. Но на столе ничего не было, только письмо к матери и пустые листы.

Кестрель, прихрамывая, выбралась наружу. В утренних сумерках она увидела проломленный лоб мертвеца, растекшийся глаз. Кестрель заставила себя обыскать труп и нашла офицерскую печать. Она испытала прилив облегчения — печать может пригодиться. Жаль, нет образца шифра. Кестрель надеялась, что сумеет подделать донесение. Это невозможно, глупая затея. Она не знала шифров, не имела даже понятия, как звали убитого ею офицера. Она была готова разрыдаться.

Кестрель вернулась в палатку и села на скамейку. Из пореза на ноге продолжала сочиться кровь. Нужно перевязать, но нечем. Ястреб на жердочке пошевелился, переступая с лапки на лапку. Его перья тихо шуршали, коготки царапали дерево. Кестрель, почти предавшись отчаянию, посмотрела на него. Потом ее взгляд упал на счеты — деревянные бусины на тонких металлических стрежнях, которые использовали счетоводы.

Кестрель коснулась бусины. В голове вспыхнуло воспоминание. Она открыла чернильницу, взяла чистый лист. Просмотрев письмо офицера, Кестрель поняла, как подделать его почерк. Она обмакнула перо в чернила и написала первую строчку шифра.

26

Конь с трудом, опустив голову, поднимался к лагерю на холме. Солнце уже давно встало. Приближался полдень, день обещал быть жарким. У Кестрель сжималось сердце, когда она слышала хриплое дыхание животного. Нельзя было так его загонять. Но ее нога… Рана перестала кровоточить. Разорванная штанина, пропитанная кровью, присохла к порезу, который продолжал саднить. Кожа вокруг него горела огнем. Чтобы осмотреть воспаление, придется отдирать ткань.

Конь замедлил шаг, потом вовсе остановился. Кестрель больше не могла его подгонять. Она шевельнулась было, чтобы выбраться из седла, и тут же поморщилась: рана, потревоженная движением, снова открылась. Жажда замучила. От жары к горлу подкатывала тошнота. Еще возле палатки Кестрель вылила часть воды из фляги на рану. Потом, добравшись до коня, она дала ему немного попить из горсти и продолжала делать это по дороге, пока вода не закончилась. Кестрель уже видела бледные верхушки палаток на склоне холма. Она почти добралась. Бедный конь и впрямь больше не может идти. Кестрель снова попыталась выбраться из седла, как вдруг услышала свое имя.

Арин спускался к ней по крутому склону, то и дело поскальзываясь и с трудом удерживая равновесие. Ветер трепал его волосы, раздувал рубашку. В какой-то момент Арин перешел на бег. Кестрель подумала, что, наверное, бог смерти и впрямь его оберегает, а может, бог ловкости, или высоты, или горных козлов. Иначе он бы не смог пробежать по такому отвесному склону, не споткнувшись и не сломав себе шею. Это было как-то несправедливо по отношению к Кестрель, которой такой ловкости боги не дали.

Арин подбежал к ней. Его волосы взмокли. Несмотря на загар, который он приобрел по пути на юг, сейчас его лицо казалось бледным. Под глазами залегли тени. Арин не спал всю ночь. Сначала он заметил окровавленные пальцы Кестрель, поскольку не видел ее с левой стороны. В глазах Арина отразилось то же, что испытала бы сама Кестрель, если бы действительно повредила руку. Она не смогла бы больше играть, как прежде, спотыкаясь там, где раньше порхала. Он принялся сдирать с ее руки наручи, ругая неподатливую шнуровку.

— Это не моя кровь, — сказала Кестрель.

— Ты не ранена?

— Только левая нога.

Арин обошел коня и молча осмотрел порез.

— Ну ладно, слезай, — произнес он наконец и помог ей спуститься. — Я тебя донесу.

Его слова прозвучали как вопрос.

— Не надо. Рошар увидит и будет дразнить нас до скончания века. — Кестрель улыбнулась, надеясь увидеть ответную улыбку. Ей не нравилось, с какой тревогой Арин смотрит на нее, сжав губы и нахмурившись.

Но вместо того, чтобы улыбнуться, он сжал лицо Кестрель в ладонях. В его глазах отразилось необыкновенное чувство, похожее на мрачное восхищение. Так смотришь на жуткий шторм, который изорвал небеса в клочья, но не тронул тебя, не уничтожил все, что ты любишь.

Кестрель охватило беспокойство, которое медленно разгоралось, вызывая тошноту. Как нелепо! Она знала, что может в любой момент коснуться его губ своими, обветренными и пересохшими, и убедиться, что Арин ее любит. Но разобраться в своих чувствах Кестрель по-прежнему не могла. Рана заныла от боли.

— Не вздумай тащить меня на руках, — пригрозила она шутливо. — Но, так и быть, разрешаю помочь мне взобраться на холм.

С конем в поводу они начали медленно подниматься к лагерю. Арин, придерживая Кестрель за плечи, привел ее к своей палатке.

— Я думаю… — Он помедлил. — Лучше внутри. Конечно, если не хочешь, можешь остаться снаружи, но… — Арин покосился на ее окровавленное бедро. — Штаны придется снять. Я могу привести кого-нибудь…

— Нет. Лучше ты.

Арин на мгновение посмотрел ей в глаза и тут же отвел взгляд. Кестрель вошла в палатку. Ткани на полу не было, только трава и спальный мешок. Она села на землю. Арин заметил ее пересохшие губы.

— Тебе нужно попить, — решил он и вышел.

Вернулся Арин с флягой, тазиком воды, какой-то баночкой и чистыми бинтами. Кестрель припала к воде, чувствуя, как живительная влага стекает по стенкам горла, и постаралась сосредоточиться на этом прекрасном ощущении. Только бы не думать о нем.

Арин опустился на колени. Кестрель отложила фляжку. Порез глухо ныл, но она едва замечала боль: ее отвлекала близость Арина и бешеный стук собственного сердца. Снаружи звенели цикады. Он расстегнул ее доспехи и осторожно снял.

— Других ран нет?

— Только нога. — На мгновение она испытала облегчение, избавившись от брони, но тут же почувствовала себя беззащитной.

Арин сидел, не двигаясь. Кестрель догадалась, что нужно сделать дальше, и потянулась, чтобы расстегнуть штаны.

— Постой, — сказал Арин. — Можно… — Он смолк, но потом договорил: — Не снимая.

Арин взялся за ткань в том месте, где был разрез, и потянул за края, отрывая