Я тебя спасу - Инна Инфинити

Она однозначно не хотела, чтобы следак забирал ее мобильник. И мне не дает покоя, что сначала ее телефон разблокировался по лицу, а теперь по паролю. Кто поменял блокировку? Она сама?

— Сегодня еще переночуйте в реанимации, а завтра вас переведут в мое отделение.

— В хирургическое?

— Да.

— Хорошо.

Возникает пауза. Больше нам не о чем говорить. Малолетка глядит на меня заплаканными глазами, наивно хлопает ресницами. Неужели совсем не помнит меня? По ее лицу не прочитать. Оно непроницаемо.

— Всего доброго. Отдыхайте.

Выхожу из реанимации и по дороге к себе звоню неврологу.

— Алло, — сразу поднимает трубку.

— Михаил Викторович, а вы не хотите пациентке с огнестрелами назначить МРТ головы? Давайте назначим и посмотрим, что там у нее с памятью.

Глава 5. Оленёнок

Назначать малолетке МРТ головы не хотят, что лично меня повергает в шок. Очередь на МРТ огромная, пациенты ждут по две недели, а потом еще по три дня описание. Списываю это на пофигистическое отношение наших неврологов и утром после того, как девчонку переводят в мое отделение, направляюсь обсуждать вопрос к замглавврача. Я назначить МРТ головы не могу, потому что к хирургии эта процедура отношения не имеет.

— Степан Викторович, можно? — стучу пару раз в дверь заместителя главврача и прохожу.

— Да, Евгений Борисыч. Ты по поводу МРТ для бомжихи?

«Бомжиха» сильно режет мне слух.

— Да.

— Ну правильно неврологи говорят, мы не можем назначить ей МРТ. Очередь на МРТ огромная, вклинить ее вне очереди невозможно.

— Так пускай дождётся очереди.

— Ты что, собрался держать ее в нашей больнице две недели?

Я аж теряюсь от такого вопроса.

— Ну, если требуется ждать очереди две недели, то да.

— Ты в своем уме, Евгений Борисыч? У нее ни паспорта, ни полиса. Мы и так прорву денег на нее потратили. Мы не можем держать ее у нас две недели. Да и опасно это. А если ее попытаются убить в нашей больнице? Да мы проблем потом не оберемся. Давай, дня три у тебя в отделении пускай полежит, и если со швами все нормально будет, то выписывай ее.

Сказать, что я охренел, — это ничего не сказать.

— Степан Викторович, куда я ее выпишу с амнезией, без документов и без родственников?

— А куда бомжей выписывают из больниц? Есть специальные социальные службы, интернаты. Свяжись с ними, скажи, у нас пациентка без памяти, без документов и без родственников. Пускай приедут и заберут ее к себе в бомжатник. И вообще, это не наша забота, куда идут пациенты после выписки. Мы после выписки больше за них не отвечаем, так что хоть на все четыре стороны пускай идут.

Я в таком ахуе, что даже не могу сообразить, как ответить. А зам главврача тем временем продолжает:

— Мы свою миссию выполнили — спасли ей жизнь. Дальше пускай ею полиция и соцслужбы занимаются.

Интересно, если я сейчас скажу ему, что поместил девушку в одноместную вип-палату, он сразу меня уволит?

— Хорошо, Степан Викторович, — решаю не спорить. — Выпишу ее через три дня.

— Да, давай. Ну мы правда сделали для нее все, что могли. Мы оказали неотложную медицинскую помощь лицу без полиса ОМС и документов. Наша совесть чиста. Дальше она пускай как-нибудь сама.

— Угу.

Выхожу от начальника в полнейшем ахуе. Я с таким в нашей больнице раньше не сталкивался. Возможно, потому что у нас никогда не было бомжей. Обычно их к нам не везут. Для бомжей и алкашей предназначены другие больницы, а в нашей лежат чиновники. Обычные люди тоже есть, но меньше. Им сложно получить направление на госпитализацию именно к нам.

А когда происходят крупные ЧП типа терактов и пострадавших везут к нам, очень быстро объявляются родственники и предоставляют все необходимые документы. Такого, чтобы пациент был вообще без документов, без родственников и не представлялось возможным его идентифицировать, на моей памяти в нашей больнице еще не было. В моем хирургическом отделении — так точно не было.

— Как девушка из реанимации? — спрашиваю у постовой медсестры в своем отделении. — Располагается?

— Да вроде уже. Что ей там располагаться.

— Жаловалась на что-нибудь?

— Мне нет.

Захожу к малолетке в палату. Она стоит у окна. Услышав, как открылась дверь, резко оборачивается. На девчонке больничная сорочка, что надели на нее после операции, обуви нет. И тут меня осеняет, что она же совсем без вещей и без одежды. Платье, в котором ее привезли, разорвали на операционном столе. А из обуви у нее только туфли на высоченных шпильках. У нее нет ни удобной одежды, ни предметов личной гигиены.

— Как вы? — спрашиваю.

Она похожа на загнанного в тупик оленёнка. Глаза огромные-огромные. Они полны страха и растерянности.

— Нормально, только…

— Только что?

— У меня что-то с правой рукой и правой ногой. Пока не вставала в реанимации, это не чувствовалось. А сейчас хожу по палате и ощущаю небольшое онемение.

В доказательство своих слов шевелит пальцами правой руки и правой ноги.

— Плохо чувствую их.

— Онемение? — хмурусь и подхожу к ней. Беру правую руку. Трогаю, нажимаю нужные точки. Потом беру левую и двигаю руками в разные стороны одновременно. В правой чувствуется небольшой тонус. — Присядьте, — указываю на кровать. Проделываю то же самое с ногами. Есть небольшой тонус в правой икроножной мышце. — Скорее всего, последствия кислородного голодания. Пострадала часть мозга, отвечающая за двигательную активность правой руки и правой ноги. Пройдите по палате.

Девушка поднимается с кровати и начинает ходить туда-сюда. А я залипаю на ее фигуре. Под больничным балахоном угадывается осиная талия. Да что там «угадывается». Она же лежала на моем операционном столе абсолютно голая. Я сам все видел.

— Я плохо чувствую ступню, когда наступаю, — ее голос заставляет меня вернуться к проблеме. Смотрю на походку.

— Да, заметен небольшой акцент на правую ногу при ходьбе.

— И что с этим делать?

— Нужно пройти курс реабилитации: массаж, плавание, лечебная физкультура.

— Ясно…

— Когда к вам придет невролог, скажите ему о проблеме. Возможно, у него будут свои комментарии.

— Хорошо.

Она робко обнимает себя за плечи. Снова похожа на запуганного до смерти оленёнка. Боится меня. Как будто я могу причинить ей вред. Наверное, она