Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

class="p1">Она сворачивает к зданию банка, вспоминая, как в одну теплую ночь вошла в его подвалы вслед за Ольгой и как легко обошла все охранные системы — еще бы! Схема висела в отцовском кабинете, он консультировал этот проект…

Раевский ее заверил, что охранников в здании совсем не осталось, и Анна поверила. Она и пришла-то сюда, чтобы доказать уязвимость механической безопасности, чтобы убедить всех вокруг: ни одно, самое изощренное изобретение, не может быть лучше людей.

На суде выяснилось, что охранники в этом банке всё же работали.

Она бредет вдоль стены, легко касаясь пальцами кирпичей. Останавливается у автомата-разменника. Позолоченные завитки потускнели, дерево пошло трещинами. Он уродлив и прекрасен в своей сложности.

Анна рассеянно скользит взглядом по замочной щели, оценивает толщину стальной дверцы, мысленно вскрывает корпус и находит там главный заводной барабан, слабую пружину предохранителя, ту самую, которая так легко ломается при любой перегрузке…

Как просто, думает она, на всё про всё меньше трех минут. Нужен лишь перочинный нож или что-то типа того.

Совсем немного усилий, и замок щелкнет, автомат доверчиво распахнет свое чрево с аккуратными пачками новеньких кредитных билетов.

Хмыкнув, Анна идет дальше. Этот город просто полон денег, которые слишком легко забрать. Но они ее и в прежние времена не особо интересовали. Раевский говорил, что для борьбы нужны средства, — пусть так. Однако нападения на инкассаторские повозки всегда казались Анне чрезмерными.

***

На архаровскую подачку она покупает подержанное, но добротное платье и нижнее белье. На пальто уже не остается, ну и ладно, пока есть заботы куда важнее.

Вывеска «Народные бани купца Сидорова» слепит нездоровой жизнерадостностью. Щука плещется в тазике с мыльной пеной, и это так странно, что Анна несколько минут таращится на нее во все глаза.

Она отдает пятнадцать копеек за входной билет и оказывается в предбаннике, где воздух уже теплый и влажный, но еще не раскаленный. Покупает у дородной торговки кружку холодного кваса и жадно пьет, едва не плача от давно забытого вкуса. У стены, свесив босые ноги, три молодые горничные в одинаковых ситцевых сорочках перешептываются и лопают вареную картошку. Из-за перегородки доносятся размеренные шлепки веника и веселые звонкие ойканья.

Анна быстро раздевается, не глядя по сторонам спешит в парильню и забирается на самую верхнюю полку, туда, где жар опаляет кожу. Ей так хочется вытравить из себя север, что она готова зажариться тут заживо. Кажется, что прошлое, как голодная псина, в любую минуту готово накинуться на нее и сожрать с потрохами.

Она лежит, простоволосая, расхристанная, с закрытыми глазами и прислушивается к мимолетным чужим разговорам.

«А Васька-то каков пройдоха…»

«Уйду я от барыни, пусть сама себе космы расчесывает…»

«Брюхата Маруська, точно тебе говорю…»

Люди.

Вот к чему привыкнуть сложнее всего.

Их так много вокруг.

Анна пытается представить, кто будет окружать ее на работе, но в памяти лишь те гадкие рожи, что часами допрашивали ее. Всё никак не могли понять, чего же дочке Аристова в жизни-то не хватало…

Она не очень верит, но немножко все-таки верит: это отец за нее заступился, похлопотал, чтобы ее отправили на станцию «Крайняя Северная». Не могло же так повезти случайно? Анна не из тех, кому везет.

И тут же безжалостная память приносит слова, которые она так мечтает забыть:

— Ваша честь, я здесь не как отец, а как верный слуга Его Императорского Величества и инженер, посвятивший жизнь прогрессу империи. В моем доме воспитывали не преступницу. Я дал своей дочери всё: знания, положение, цель. Она же предпочла знания эти обратить против отечества, поэтому я от нее отрекаюсь. И требую для Анны справедливого и сурового наказания, которое положено государственной преступнице…

Она вскакивает так резко, что кружится голова. Спускается вниз, льет на себя горячую воду, натирается мочалкой и мылом, вымывая ненужное, больное, страшное. Больше никаких слез, обещает себе исступленно.

Хочешь выжить — никогда не смотри назад.

***

Новое платье царапает шею. Старое покоится в холщовой сумке, надо бы постирать, починить. Анна смотрит на себя в витринах: как худа, как дурна!

Ей больше нечего делать на этих улицах. Подойти к родному дому — это как ранить себя самолично. Отправиться на Заячий остров? Так ведь всё равно к Петропавловской крепости не подступишься, а и найдешь кого спросить, там ли содержится Иван Раевский, — не получишь ответа.

И вместо дома, где когда-то жил Игнатьич, теперь едальня. Померла, стало быть, бедная старушка.

Анна долго стоит на мосту канала, глядя в темные воды. Принимает и отвергает свои незначительность, бесполезность, ненужность. Чтобы дышать и двигаться, нужны пусть дурацкие, но цели. У нее их целых две: посадить Архарова и вытащить на свободу Раевского.

Не так уж и плохо.

Она не знает, любит ли еще Ванечку. Не знает, любил ли он ее хоть когда-то. Всё теперь совсем не так просто, как раньше. Столько сомнений, столько противоречий. Обвинители выставляли его корыстным мерзавцем, который был на всё готов ради состояния. У обвинителей такая работа — обвинять. Они, конечно, много всего нагромоздили, грош ей цена, кабы поверила. Но посмотреть со стороны — так просто наивная дурочка, сломавшая себе жизнь ради мужчины. И если это так, остается только вниз головой, в темные воды.

Нет, говорит Анна мысленно, пока есть хоть капля надежды, она не позволит себе сомневаться. Всё было не зря, всё было по-настоящему.

***

Анне интересно, научится ли она когда-нибудь спокойно спать в казенном общежитии. Пока у нее не очень получается — какая-то часть сознания всё время начеку, всё время настороже.

Давешняя тетка с папироской представляется Зиной. Ее так и тянет на разговоры, но Анна не может себя заставить откликнуться на неуместное дружелюбие. Она сворачивается калачиком на своей неприютной койке и просто лежит, прислушиваясь к звукам вокруг.

Встает рано. Этим утром никаких пирожков уже неохота — тошнит от волнения. И чем ближе Анна подходит к Офицерской улице, тем сильнее.

Она не позволит прошлому ее сожрать. Она не позволит себе бояться. Прямо сейчас она чиста перед законом. Пока еще чиста.

И все же она медлит, стоя перед мрачным зданием из красного кирпича.

И все же она — помнит.

— Анна Владимировна, — раздается грубоватый хриплый голос, и, повернув голову, она с потрясением узнает одну из гнусных рож. Тех самых, что восемь лет назад терзали ее расспросами.

Это немолодой уже мужчина, расплывшийся, лысеющий. Он как будто не изменился за годы — те же маленькие глазки-буравчики, нелепые усы, обвислые щеки. Она