Падшие Боги - Рэйчел Ван Дайкен

Может быть, потому что так и есть.

— Все будет хорошо, — говорю я.

Ненавижу, что теперь так легко лгу.

Еще больше ненавижу, что на самом деле хочу верить в эту ложь.

Глава 3

Арик

Челюсть ноет от того, как сильно я ее сжимаю, и я провожу рукой по однодневной щетине, будто этим могу стереть напряжение. Мне бы стоило пойти на пробежку. Принять душ. Побриться. Сделать вид, что я готов к натиску новых и возвращающихся студентов, которые вот-вот заполнят кампус.

Но я остаюсь на месте.

Я стою у этого окна и смотрю вниз на круг перед воротами Эндира, достаточно долго, чтобы от моего дыхания запотело стекло.

Смотрю. Жду.

Ее.

Последнего человека, которого я хотел бы увидеть снова.

Два года назад, в тот день на пляже, я совершил ошибку, проявив к ней доброту. Она сразу пошла к своему отцу. И к концу недели мои родители были мертвы.

Я надеялся, что она сгниет в аду.

Когда я увидел ее имя в списке поступивших на прошлой неделе, я застыл. Мой брат, Рив, читал список через мое плечо, и я понял, что он тоже увидел ее имя, потому что он отступил на пару шагов, будто я собирался что-то швырнуть.

Что только еще сильнее меня разозлило. Я не склонен к насилию. Обычно.

Мой дед — хитрый ублюдок. В этом кампусе ничего не происходит без его ведома. Так что, если она приезжает сюда, значит, он это позволил. Он хотел, чтобы это произошло. Вопрос только в том, почему?

Я опираюсь рукой на оконную раму и продолжаю ждать. Нет смысла давить на старика, он даст ответы только тогда, когда они будут служить его целям. Сейчас мне нужно было лишь одно, один взгляд на женщину, виновную в том, что моя семья разлетелась на куски. Один взгляд, чтобы подтвердить, что я не чувствую к ней абсолютно ничего, кроме ненависти.

И затем, словно я сам ее вызвал, в окне виднеется длинная черная машина, которая плавно остановилась. Из нее выходит Рей Стьерне, и дождь блестит на ее темных волосах.

Я успеваю только мельком взглянуть на нее, прежде чем она отворачивается от меня, но этого достаточно.

В последний раз, когда я ее видел, у нее были дикие темные локоны, рваные джинсы и большая толстовка Нью-Йоркского университета с горчичным пятном на рукаве. Странно, какие вещи запоминаются.

Сейчас? Все по-другому. Гладкий пучок, волосы стянуты так туго, что выглядит болезненно. Широкие темные очки. Губы сжаты в линию, от чего она кажется высеченной изо льда. Длинное черное пальто, темные широкие джинсы, массивные ботинки, мягкий серый свитер. Каждая деталь продумана, рассчитана.

Я выдыхаю, напряжение в челюсти ослабевает впервые за более чем неделю. Такую версию ее будет легко ненавидеть.

Я продолжаю смотреть, как захлопывается багажник, как Рей и ее отец обнимаются, прежде чем он возвращается в машину. Потом она и ее водитель подходят к тротуару. Слишком близко.

Я поднимаю руку и снова вытираю запотевшее стекло, представляя, что слышу ее голос в воздухе, доносящийся через окно второго этажа. Хотя мы не виделись много лет, я никогда не забуду голос Рей.

Он совершенно противоречив: мягкий и воздушный, когда не должен быть таким, и чрезвычайно резкий, когда это необходимо. Такой голос пронзает тебя, как нож, разрезая на куски, но заставляя тебя быть благодарным за боль, пока ты не осознаешь, что уже слишком поздно и ты истекаешь кровью.

Я вздрагиваю. Возможно, я не переживу этот семестр.

Я даже не знаю, зачем продолжаю наблюдать за ними. Мне не должно быть дела, и его действительно нет. Просто я любопытен.

С этой высоты она выглядит меньше, чем я помню. Почти хрупкой.

Она стоит, чуть отвернувшись от водителя, как будто уже наполовину ушла. Он что-то говорит, но она не смеется. И не улыбается. Просто один раз кивает и держит руки в карманах пальто.

Другие студенты начинают прибывать, родители тащат чемоданы, слишком долго обнимают, смеются и делают семейные фото на телефоны. Но она движется не так, как они. Не несет в себе того неловкого, широко раскрытого удивления, что у всех остальных. Она собрана. Неподвижна. Как будто идет на похороны, а не на свой первый день в колледже.

Водитель делает шаг. Она не вздрагивает. Но и не приближается.

Вместо этого она чуть приподнимает голову, оглядывая здания. Ее взгляд не достигает этого окна, но я все равно делаю шаг назад.

Не потому, что прячусь.

Просто из привычки.

Все в ее позе такое же, как я помню, настороженное, целенаправленное, почти жестокое. Она — монстр, одетый как ангел.

Я не смотрю на Рей, когда она проходит мимо. Отец всегда говорил мне не смотреть на бури, особенно на те, что носят человеческое лицо.

Я понял это слишком поздно.

В прошлый раз, когда я проигнорировал предупреждающие знаки, это стоило мне всего. Мои родители теперь лишь воспоминания, развеянные пеплом и тишиной.

И человек, ответственный за эту тишину, воспитал ее.

Я выдыхаю, долго и медленно, пока мои плечи не расслабляются, затем смотрю на телефон. Это только первый день, а она уже так сильно на меня действует. Может, она будет игнорировать меня так же, как я собираюсь игнорировать ее.

Почему, черт возьми, она в Эндире? Именно она? Дочь антихриста?

Я ненавижу ее отца.

Я ненавижу ее.

Я презираю все, что олицетворяет их семья, и все, что они сделали, чтобы навредить моей. Разве они сделали недостаточно? Теперь они должны вторгнуться в единственный покой, что у меня остался?

Она поворачивается, и солнечный свет, пробившийся из-за облака позади нее, окутывает ее неземным сиянием. Она поднимает взгляд и в мгновение ока смотрит прямо на меня. Прямо сквозь меня. Но нет, я уже сделал шаг назад. Она не может меня увидеть.

Я буду держаться от нее подальше и молиться, чтобы она поступила так же. Я много работал, чтобы обрести покой, который дает мне это место. И я не собираюсь сдаваться сейчас.

Одно можно сказать наверняка. Рей Стьерне может сгореть в аду.

И, возможно, так и будет.

Если я буду держаться на расстоянии. Если смогу сохранять контроль.

Хотя, судя по тому, как бешено колотится мое сердце, будто уже знает, что приближается, ни одно из этих «если» сейчас