Хранимы небесными псами - Лена Тулинова

Стала на секундочку материальной да как оттолкнула ногу Фердинанды от хозяйской прочь! Изо всех сил! Будто бы это он сам. Подлетела так, чтобы видеть лица хранимых, и с радостью заметила, что Фердинанда-то малость растерялась. Оказывается, пока она там ногой отвлекала Кармина, рука её потихоньку забралась к нему под пальто, в задний карман брюк. А Кармин-то хорош, как разомлел! Что, как он себе думал, эта лиса там делает под его одеждой, глупый человек?

— Глупый, глупый, глупый, — разволновалась Лючия и заставила столик вздрогнуть.

На серо-рыжую беличью шубку полилось какао с жирной сливочной пенкой. Лис выскочил из-под стула хозяйки и сердито зафыркал на Лючию:

— Как ты смеешь?

Кармин предложил Фердинанде салфетку, но девушка даже не взглянула на него, расстроенная испачканным мехом. Она расправила пострадавшую полу шубки, и из кармана выпал кошелёк Кармина, который она успела-таки утянуть.

— Да чтоб вас, — сказала девушка с негодованием, — разве нельзя быть аккуратнее?

Лючия поставила лапы на упавший кошелёк и тявкнула — так, чтобы её стало слышно. Парень обернулся на звук, опустил взгляд и с удивлением поднял потерю.

— Я могу оплатить чистку, — сказал он.

И был обескуражен, когда Фердинанда выругалась при виде кошелька на полу. Ему пришлось поднять его и уйти. И они с Лючией едва не опоздали на работу!

Пока Кармин переодевался, Лючия пробралась в тот зал, где видела «свой портрет». Художник уже стоял у стены и выписывал на голубом фоне выразительную серо-белую морду с голубым глазом. Лючия огорчённо вздохнула. Ей больше хотелось увидеть рядом с «собой» собаку такой же породы, как она сама! К тому же пёс показался ей сердитым и угрюмым. Да и голубой фон тут постепенными переходами всё темнел да сгущался. Лючия не помнила, когда это Кармин сделал такой переход, но это было красиво. Только этот серый свирепый пёс всё портил. У него был злой вид. И глаза ледяные. Бедная бело-рыженькая копия Лючии! Ей будет так неприятно в таком соседстве…

ГЛАВА 6. Тёмная лазурь

Милори проснулась с тяжёлой головой и унылым настроением. В последние несколько месяцев это настроение очень уж редко улучшалась, и девушка начала к нему даже привыкать. Хотя что ж хорошего — привыкнуть к вечному унынию! Вчера она пыталась против него бунтовать, даже отправилась на танцы, но вспышка хорошего настроения очень скоро погасла. Видимо, надо было выбрать не такого пожилого партнёра для танцев. Может быть, прошлась бы с ним потом под ручку, ощущая силу мужского плеча рядом… пофлиртовала бы слегка… И как знать, вдруг бы он, проводив Милори до дома, захотел бы остаться?

А что? Так начиналось немало самых настоящих отношений! Милори побывала на свадьбах нескольких подруг, и из них трое просто повстречали своих будущих мужей случайно. И только у Милори с этим была какая-то беда. К примеру, вчера она хотела отдать шарф прохожему, но это не стало началом новой любви, а привело к сплошному огорчению. Парень получил по лицу, а она, Милори, была расстроена его грубым тоном.

«Этак у меня вообще никогда не будет парня, — подумала она, — видимо, мне следовало всё же остаться с Джейдом. Конечно, он повёл себя, как скотина! Но разве настоящая любовь не склонна терпеть и прощать?»

Милори заварила себе чаю, сварила немного каши из рисовых хлопьев — быстро, легко и, если присыпать сахаром и добавить сливок, вкусно и сытно. Можно потом ещё миндаля положить. Девушка помешивала кашу и вспоминала год с Джейдом, год, когда ей казалось, что большего счастья нельзя и представить. Поначалу они не отлипали друг от друга, забывая поесть или отправиться на работу. Целовались даже за едой. Вечно лезли друг другу под одежду, изнывая от страсти и нетерпения. Иногда Милори пыталась вспомнить, что их объединяло помимо постели… и не могла. Может быть, поэтому, насытившись друг другом, они и разошлись. И хотя прошло уже несколько месяцев, Милори даже думать об этом было больно.

Она доела, почти не чувствуя вкуса, и допила свой чай, не замечая, что он остыл. Взглянула на часы: до работы оставалось порядочно времени. Тогда Милори вернулась в свою спальню и, отодвинув шторы, подошла к этюднику, задвинутому в дальний угол между окошком и платяным шкафом. Палитра с разводами давно засохшей краски лежала на полу, одна из кистей, плохо промытых когда-то, чуть ли не закаменела у основания щетинки. Милори даже не стала открывать ящик с красками, чтобы не расстраиваться. Но ветошь с картины на этюднике всё-таки отодвинула — ровно настолько, чтобы забыть обо всём и полюбоваться глубоким тёмным оттенком голубого в верхней части холста. Небо такого оттенка и глубины бывает редко, но ведь художнику можно всё — в том числе и сделать небеса на картине именно тёмно-лазурными. Всё остальное, кроме неба, было лишь скудными бледными пятнами, и сложно было вспомнить, для чего в углу несостоявшейся картины лежит разлапистая тень, а среди небес осталось светлое, мутноватое пятно…

Когда Джейд ушёл, Милори забросила кисти и краски. По сей день, стоило ей взять их в руки, как в голове становилось пусто — ни единого образа, только густая тёмная лазурь. Вот и сейчас, когда девушка сняла старую ветхую ткань с этюдника, рука дрогнула, а сердце словно расхотело биться вовсе.

— Ну хватит, — сказала Милори себе, а может, и Джейду. — Хватит вгонять меня в тоску! Я хочу жить и радоваться! Понимаешь?

Но ей, конечно же, никто не ответил. Тогда Милори достала из ящика тюбик с белилами и выдавила на палитру тонкую колбаску краски. Чуть неоднородную из-за того, что белила слишком долго находились в тюбике — с одного бока колбаски даже выступила прозрачная жёлтая масляная фракция. Девушка нетерпеливо перемешала краску кистью, добавила самую капельку кобальтового синего, и в задумчивости уставилась на тёмную лазурь неба. До работы осталось не так уж много времени, но Милори твёрдо решила, что или сейчас, или никогда! Здесь будет луна, а тут сугроб, а с этого края появится нарядное деревце, скорее всего, сосна, покрытая инеем! Здесь будет тихий торжественный вечер накануне Ночи Двенадцати Лун… и никакой печали!

Она нанесла несколько мазков на холст — сначала рука неуверенно клала краску на нижнюю его часть, а затем Милори вошла во вкус, увлечённо выписывая снежные сугробы по смутным светло-серым и голубоватым пятнам подмалёвка. И едва не опоздала. Если б на пол не упал тюбик с лазурью,