Единственный - Эли Хейзелвуд

Этого я ей обещать не могу. Поэтому я просто смотрю в потолок и выбираю молчание.

ГЛАВА 3. Мандраж

София

Лифт стремительно несется к жилым этажам — так быстро, что я оставляю попытки хоть что-то разглядеть в иллюминаторах.

Лара прячет лицо в ладонях.

— Брат меня прибьет.

Я хлопаю её по плечу.

— Леннарт слишком ленив для убийства, иначе ты бы давно уже была мертва.

— Он же просил. Вчера. На прошлой неделе. Твердил мне: «Не давай ей идти на работу в день церемонии». А я ответила: «Пф-ф».

— «Пф-ф»?

— Ну да. В смысле: «Пф-ф, никуда она не пойдет». Или: «Пф-ф, с чего ты вообще это взял?»

Что ни говори о наших отношениях с Леннартом, знает он меня отлично.

— Это было непреднамеренное преступление. Обычная смена. Если бы тот парень не...

— Ой, помолчи. Сейчас всё распухнет. — Она подается вперед, чтобы ткнуть в мою всё еще ноющую скулу. Я отпрыгиваю с болезненным вскриком, закрывая лицо рукой.

— Всё нормально.

— Уже синеет. Прелестно. Просто прелестно.

— Это всего лишь церемония сочетания, Лара.

— Это твоя церемония, Соф, и она через три часа. Леннарт будет в ярости. Мама со мной больше не заговорит. Отец тоже, но он и так со мной не разговаривает.

Сомневаюсь, что Леннарта взволновал бы даже прилипший к зубам кусок ламинарии. Что же до леди Сиенны Ларсен, матери Лары, то она хоть и принадлежит к семье, где самообладание и внешний вид ценятся превыше всего, никогда не требовала от меня быть кем-то другим. Какой бы «неправильной» я ни была.

Лифт дергается и начинает двигаться горизонтально, перенося нас в верхний ярус восточного крыла, где расположены покои Дома Ларсенов. Аристократии достаются престижные верхние этажи, простолюдинам — то, что осталось. Чем ты беднее, тем ниже живешь. Солнечный свет здесь — величайшая ценность; ниже пятнадцатого уровня он не проникает никогда, даже в самые глубокие отливы.

Моя мать, бета из Дома Келлен, выросла на самом верху южного крыла. Уверена, она бы с радостью там и осталась, если бы не встретила и не полюбила моего отца — простого солдата-инженера. После того как родители отреклись от неё за «преступление против рода», она переехала на средние уровни к папе и жила там до самой смерти. Я выросла в тех же стенах и всегда была благодарна судьбе за то, что имею. Лишь когда Леннарт впервые навестил меня — мы тогда были подростками, — я впервые застыдилась своего происхождения. Помню, как он щурился в моей тесной комнатке, оглядывая стопки голограмм и кровать, которая была мне явно коротка. Он негромко рассмеялся и спросил: «Нет, серьезно. Где ты живешь?»

Мои щеки горели неделями — не от стыда, а от злости на его заносчивость. Я не разговаривала с ним несколько дней, пока он не вымолил прощение. И лишь немного позже, когда он пригласил меня в гости к Ларсенам, я поняла, в какой роскоши он родился.

От этого же богатства моя мать отказалась ради папы. Иногда я задаюсь вопросом: тяжело ли ей было привыкать к скромной жизни, которую он мог обеспечить? Но каждый раз, когда отец говорил о ней, в его голосе было столько любви, что я понимала: она ни о чем не жалела. Если бы настоящая любовь была возможна для меня, я бы поступила так же. Не раздумывая.

После смерти отца леди Ларсен настояла на том, что неостепененная омега — «да, София, даже такая "холодная", как ты» — не должна жить одна. Я живу в покоях Ларсенов уже почти два года, но до сих пор робею перед рядами стражников в красной броне, которые смотрят прямо перед собой, пока я выхожу из лифта.

Трудно не пялиться на реликвии, которыми владеют Ларсены. Я не могу не восхищаться пышностью коридоров, мозаикой на сводчатых потолках и затейливыми гобеленами, повествующими о триумфах этого Дома. Зрелище величественное, особенно в такие дни, как сегодня, когда редкие солнечные лучи пробиваются сквозь воду. Величественное, но не сказать чтобы уютное.

Но мне нужно к этому привыкнуть. После церемонии это станет моим домом навсегда. Я официально стану членом семьи и перееду из комнаты для персонала рядом с покоями леди Сиенны в комнаты Леннарта. Эта мысль должна согревать. Наверное, так и есть, хотя я и вздрагиваю под струями холодного воздуха из вентиляции.

— Где Леннарт? — спрашиваю я.

Лара отводит взгляд. Она продолжает идти к своим покоям.

— Встречается с отцом, наверное?

— О. Это странно.

— Да. Немного. Может, что-то случилось.

— Например?

— Не знаю. Отец не делится делами с такими, как я. Ты же знаешь, как он относится к женщинам — даже если они альфы.

— Но?

Я слишком хорошо знаю Лару, чтобы не почувствовать тяжесть в её голосе. И взгляд, который она на меня бросает, лишь подтверждает мои опасения. Мы здороваемся со стражником у её дверей, но даже когда мы оказываемся внутри, а закрытая дверь отделяет нас от остальной крепости, она переходит на шепот.

— Когда я вчера выходила из крыла, там прибирались.

— Что прибирали?

— Кровь. Очень много крови.

Я замираю.

— Кто-то ранен? Или убили лазутчиков?

Она качает головой.

— Слышала, как сплетничают слуги. Говорят, кто-то протащил тело по каменному полу и бросил прямо у входа.

Мое сердце пропускает удар.

— Это из-за...

— Скорее всего. — Она морщится. — Генерал точит зуб на нашу семью с самого своего избрания. Ты же знаешь, что он сделал с моим братом.

В её голосе слышится нежность, которую она редко проявляет к Леннарту или Ганнеру. Как и вся их семья, она без ума от Густава — среднего сына лорда Ларсена. Которого генерал Агард убил около двух лет назад.

Каким-то образом это злодеяние осталось безнаказанным — явное доказательство того, что закон писан не для всех. Всё, что мне удалось выудить из обрывков разговоров: Густав и генерал, оба альфы, не поделили омегу. Омега выбрала Густава, а нежелание генерала признать поражение привело к драке и смерти Густава.

Звучит правдоподобно. Я знала Густава — дерзкий, импульсивный, агрессивный тип. Стоило мне войти в комнату, где был он, как я тут же об этом жалела. Но это не значило, что он заслуживал смерти в двадцать четыре года. Когда я спросила Леннарта, почему лорд Ларсен не подал прошение в совет о смещении генерала, он не нашел что ответить.

Но, кажется, я знаю почему. Всё дело в Габриэле Агарде и в том, как он совершил невозможное. Обычно простолюдины в