Услуга Дьяволу - Валерия Михайловна Воронцова

В ту ночь кошмар был последствием, галочкой, отметившей новую страницу моей жизни, или отместкой за сытый живот и мягкую постель.

Я стояла в желтой рубашке и дырявых штанах посреди ветхой гостиной старого дома, а холодный ветер дул в лицо и со спины из распахнутых дверей и окон, принося с собой крики, плач и визг знакомых голосов. Голосов, часто обращенных против меня, но теперь захлебывающихся страхом перед кем-то другим.

На пол с рук капала жидкая грязь, и каждая коричневая капля, касаясь потертых досок, превращалась в красную. Кровь. Густая и пугающая, она расплывалась вокруг, подгоняемая песней ветра, поглощала пол все быстрее и быстрее, поднималась выше, до щиколоток, впитывалась в одежду, пользуясь моим оцепенением, прежде чем показать мне их.

Белые лица с черными провалами вместо глаз. Искаженные ужасом и смертью рты. Наглядный пример, что бывает с теми, кто нарушает слово, данное Карателю.

— Хату.

Распахнув глаза, в полумраке я увидела над собой лицо Дана. Прекрасное и участливое — на нем было легко сосредоточиться, перестать захлебываться кровью и начать дышать. Еще легче стало, когда, справившись с путами одеяла, я смогла сесть и прижаться к нему перепуганным птенчиком, передумавшим вылезать из-под родительского крыла.

— Всего лишь плохой сон, малышка.

Я не помнила, как заснула и вновь оказалась на кровати, окруженной тюлем, но в спальне все еще было темно, и ночную тишину тревожили лишь мои всхлипы, сдержать которые не получалось.

Дан шептал что-то успокаивающее на незнакомом певучем языке, перебирая мои волосы и поглаживая по спине, пока не высохли последние слезы, и я вновь не поверила, что нахожусь в покоях самого Карателя, и сон был тот, что о доме и крови, а не этот — о его тепле и заботе.

— Не уходи, — пробормотала я, когда Дьявол вновь уложил меня на подушки и накрыл одеялом. Дан был в той же одежде, что и за ужином, и я боялась, что он вот-вот накинет свой белоснежный пиджак с золотыми пуговицами и исчезнет насовсем.

— Не уйду, Хату, я буду на кушетке, в этой комнате, — Дан убрал лезущую мне в глаза прядку.

— Нет, совсем не уходи, — смогла я перебороть смущение, обхватив его руку своими и потянув на себя. — Зачем тебе туда, когда здесь много места?

— Я… — что бы ни хотел сказать тогда мой прекрасный господин, он оставил это при себе, вместо слов забираясь на кровать и ложась поверх одеяла позади меня. — Закрывай глаза, дитя, этот день выдался слишком трудным для твоей пока еще хрупкой жизни.

— Мои родители правда умерли?

Я хотела и не хотела задавать этот вопрос весь вечер, но кошмар придал решительности, жажды какой-то точки, черты, разъясняющей все, что осталось за спиной.

— Да.

Дан не раздумывал и мгновения.

— Им… им было больно?

— Да.

Я закусила губу, скорее сдерживая вздох облегчения, чем слезы. Радость никогда не увидеть их оказалась гораздо сильнее осознания причины, почему этого больше не случится. Впрочем, понимай я тогда все до мелочей, не думаю, что отреагировала бы по-другому. Тем людям не было до меня дела, от них я видела лишь жестокость, недовольство и обвинения во всех грехах.

— И… — я тяжело вздохнула, не зная, как спросить.

— Что такое, Хату? — тихо поинтересовался Дьявол, когда вместо слов я только растерянно завозилась под одеялом.

— Мы же в… Междумирьи, — осторожно проговорила я пока незнакомое слово.

— Все верно.

— Но Подземье, твое царство, оно для… душ плохих людей.

— Да, души твоих родителей там, им больно и сейчас, Хату, — понял Каратель, о чем на самом деле я хочу спросить. — Я не приемлю нарушений данного мне слова, но куда больше мне претит издевательство над слабыми и беззащитными. Их души познают все, что заслужили.

Я перевернулась на другой бок, лицом к Дану, различая в полумраке лишь очертания его казавшегося мне тогда бесконечно длинным тела. Мой прекрасный господин лежал на спине, подложив под голову согнутые в локтях руки, и когда я привстала, чтобы увидеть его лицо, он посмотрел точно мне в глаза.

— Ты думаешь о моей жестокости, дитя, или сочувствуешь им?

Я покачала головой, потому что ничего подобного и в мыслях не было. Ни сочувствия, ни жалости, ни плохого о Карателе.

— Нет, я… Спасибо, Дан. Никто из взрослых никогда не отвечал на мои вопросы, и… я вовсе не думаю, что наказывать кого-то за плохие поступки — это жестокость, — призналась я.

— Потому что это справедливость. Ты смышленая девочка, Хату, — мягко проговорил Дьявол, и я вновь увидела золотые искры, вспыхнувшие в темноте его глаз. — Что?

Я поняла, что улыбаюсь, глядя на эти огоньки, лишь после его вопроса.

— Твои глаза… очень красивые.

Он тихо рассмеялся, и искр стало больше. Я зачарованно смотрела ему в глаза, видя, как скользит и исчезает каждая, словно поднимается в ночь от невидимого костра, пока они не стали сливаться друг с другом, и золото не выместило черноту полностью.

— Как бы ни была приятна беседа с тобой, моя радость, тебе пора спать.

— Твоя радость? — моргнула я. — Я тебя радую?

— Да, Хату, пожалуй, за сегодняшний день с тобой я смеялся больше, чем за последние полвека, — покивал Дан.

— Неужели, тебе так скучно и грустно быть Карателем? — не поверила я. — У тебя же, наверное, есть все…

Мой наивный вопрос развеселил его еще больше, но смех не помешал Дьяволу уложить мою голову на подушку. Время разговоров закончилось, я закрыла глаза, но тут же снова распахнула:

— Ты правда не уйдешь?

— Уйду, если по окончанию этого предложения ты еще не будешь спать, — хмыкнул Дан, но прежде, чем я успела испугаться, что рассердила его своим беспокойством, он прижал меня к себе, устраивая под рукой. — Спи и не бойся, моя радость, во всех царствах нет такого кошмара, который не боялся бы меня.

И это было правдой. Никто не мог сравниться с Карателем в умении наводить ужас: дух, человек, демон, падший или небесный — он мог заставить дрожать от страха любого, однако для меня с той поры всегда было страшнее иное: перестать быть его радостью.

* * *

Мое первое утро в Междумирьи пахло горячим хлебом и ягодами, ласкало теплом и пело голосами птиц, которых прежде я не слышала.

— Доброе утро, Хату, — поздоровался Дан, и, открыв глаза, я шумно выдохнула, увидев его совсем близко.

Каратель сидел на корточках перед кроватью, сложив руки