Одержимость - ХС Долорес

За все четыре года ни разу ни один парень не приглашал меня подняться по этой лестнице, не провожал тайком в свою комнату – и, чтобы не было больно, я поскорее отбрасываю эту мысль.

Вместо этого осматриваюсь, натыкаясь взглядом на доску объявлений над темно-зеленым диваном, цвет которого на тон светлее, чем гороховый суп, который я сегодня ела на обед.

Это помещение такое же, как в женском крыле. А вот и список всех учеников, живущих в этом блоке.

Я нахожу имя Микки в алфавитном списке: комната пятьсот четыре.

Конечно, ему надо было забраться на самый верхний этаж.

К тому времени, как добираюсь до самой верхней площадки лестницы, ноги горят, и мне хочется приберечь часть раздражения для того, кто решил, что лифт поставит под угрозу историческую целостность здания.

Комната пятьсот четыре находится в самом конце узкого, тускло освещенного коридора с окнами, выходящими во двор.

Заворачиваю за угол и замираю, замечая мужской силуэт возле пожарной лестницы.

Микки?

Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть черты лица и вроде как кудрявую шевелюру.

– Микки? – зову я.

Силуэт вздрагивает, но вместо того, чтобы повернуться ко мне, открывает дверь пожарного выхода и спускается вниз по лестнице. Он движется быстро, но на мгновение на его лицо падает свет с лестничной клетки, и я узнаю его.

Адриан Эллис?

Моргаю, и его уже нет, но этот аристократический профиль и точеный подбородок ни с кем не спутаешь, ведь они попадали на первые полосы школьных газет все четыре года.

Наверное, он тоже здесь живет.

Что-то похожее на волнение пробегает по позвоночнику, когда подхожу к двери Микки.

Может, это плохая идея?

Я могла бы просто развернуться, пойти домой и завтра потребовать извинений.

Наверное, это перебор – приходить сюда, но…

Это он бросил меня сегодня на произвол судьбы.

Так что я делаю глубокий вдох.

И стучу в дверь.

С другой стороны не доносится ни звука – ни тихого бормотания телевизора, ни музыки. Он либо спит, либо его вообще нет дома, но на всякий случай я кричу:

– Микки? Микки, ты там?

Ответа нет.

Я вздыхаю.

Вот тебе и «глаза в глаза».

В последний раз громко стучу костяшками по старой древесине, и, к моему удивлению, дверь со скрипом приоткрывается.

Я собираюсь было извиниться за то, что так бесцеремонно вваливаюсь в его комнату, но внутри никого, а большое окно с двойной рамой, возле которого стоит стол, открыто настежь.

Ледяной воздух бьет в лицо, и я осторожно подхожу к окну.

Сомневаюсь, что Микки оставил окно открытым из-за привычки спать при плюс десяти с ветром.

Я хватаюсь за щеколду, но застываю, будто превратившись в камень.

Моргаю пару раз.

И еще – просто чтобы убедиться, что мне не кажется.

Но именно в этот момент кто-то начинает кричать, и я знаю, что не единственная, кто заметил тело Микки, лежащее пятью этажами ниже, с разбитой, как дыня о бетон, головой.

Глава 3

Я не пью воду, которую дала мне детектив.

Я достаточно насмотрелась серий «Закона и порядка», чтобы знать, что они могут снять ДНК подозреваемого с этих маленьких пластиковых стаканчиков, и, хотя невысокая, суровая на вид детектив ясно дала понять, что я не подозреваемая, паранойя не отпускает.

Двойное зеркало в допросной комнате тоже не очень-то помогает.

– На данный момент я не веду никакого расследования, – заверяет меня детектив Миллс. – Я просто пытаюсь разобраться, что произошло. И почему. – Она уже не меньше пяти раз повторила эту фразу.

К тому же я отвечала на одни и те же вопросы тоже не меньше пяти раз.

Нет, Микки в кафетерии не говорил мне ничего такого, что заставило бы меня предположить, что он что-то с собой сделает.

Нет, никто другой не говорил ничего такого, что заставило бы меня предположить, что они что-то с ним сделают.

Нет, я не видела, как он выпрыгнул.

Нет, мне не нужно, чтобы вы звонили моей матери, я уже совершеннолетняя.

И да, я в порядке.

Кажется, она заметила, что мне немного не по себе в присутствии блюстителей порядка, однако это не мешает ей оставить меня томиться на жестком металлическом стуле, пока она подтверждает мое алиби на презентации стипендии.

На той самой презентации, во время которой Микки был в своей комнате и, скорее всего, в середине…

Я качаю головой.

– Я видела его сегодня днем. На обеде. – Несколько часов прошло после того, как полицейские вытащили меня из комнаты Микки, растерянную и напуганную, и шок все еще окрашивает каждое слово. – У нас с ним были планы. Мы должны были вместе выступать на презентации. Он сам напомнил мне об этом.

– И каким он тебе показался, когда вы с ним разговаривали? – Детектив заправляет выбившуюся прядь темно-каштановых волос шоколадного оттенка в тугой строгий пучок. Детектив довольно молода, лет тридцать, не больше, но залегшие под карими глазами темные тени свидетельствуют о том, что последние десять ночей она, вероятнее всего, почти не спала.

Я опускаю взгляд на металлический стул, на пустые отверстия, где должны были быть наручники, если бы их на меня надели.

– Он показался… – Пытаюсь вспомнить ту нашу встречу на обеде, но детали как будто ускользают от меня. Прямо сейчас я не могу вспомнить, улыбался он или хмурился, или плакал, или еще что-то. – …Нормальным. Он не выглядел так, будто собрался вернуться в свою комнату в общежитии и…

В горле внезапно становится очень сухо.

Я не могу заставить себя произнести это вслух.

Самоубийство кажется мне совсем неподходящим словом.

Вульгарным словом.

Но именно его мы старательно избегали всю ночь – я, кричащие ученики, которые обнаружили его безжизненное тело на асфальте, и парамедики, которые первыми прибыли на место происшествия.

Никто из нас не хочет стать тем, кто первым назовет вещи своими именами.

Детектив Миллс вздыхает.

– Вы с Микки были единственными стипендиатами в Лайонсвуде, верно? В такой крупной частной школе, как эта, с высоким уровнем конкуренции, целыми днями находиться среди богатых детей… Представляю, как вам, должно быть, было одиноко. Вы двое были близки? Микки когда-нибудь делился с вами своими секретами?

Мои пальцы нервно елозят по пустому столу.

– Нет. Не сказала бы, что мы с ним были друзьями.

Уверена, полиция уже конфисковала телефон Микки в качестве улики, и теперь я вспоминаю обо всех тех гневных сообщениях, которые отправила во время презентации и благодаря которым я сейчас, наверное, кажусь последней тварью.

С другой стороны,