Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

Ее также удивлял быт. Никакой антисанитарии, как любили рисовать в «седой старине» современники Елены Федоровны.

Баню топили не каждый день, но мылись регулярно. Во время болезни Арина дважды в день обтирала ее полотенцем, смоченным в воде с «ароматной водкой», и меняла рубашку. Постель перестилали ежедневно.

Горницу по просьбе Прасковьи проветривали дважды в день, хотя и удивлялись: «Чудная ты, Параша! На сквозняк нарываешься!» Но уступали, укутав девочку в перину. Печь топили исправно — сухо и тепло. Зубы чистили тряпочкой с меловым порошком и мятой.

Полы мыли, еду готовили свежую: кашки, творог с медом, щи постные. Обилие питья — взвары, сухофруктовый компот, сбитень с имбирем и клюквой. То что надо от простуды. Заморских лекарей тут призывать не привыкли и вообще относились с большим недоверием, предпочитая народную медицину. Травы знали многие женщины, но были и особые «старухи».

Андрей («Абраша», — строго напоминала себе Прасковья) прибегал вечерами на пять минут, садился на край перины, и глаза у него тут же слипались. Детское тело не выдерживало взрослых нагрузок.

— Ну что? — спросила Прасковья в первый вечер.

— Замучили, ироды. — Абраша зевал во весь рот и клевал носом. — Но пока хоть тресни, больше отличий от нашего мира не вижу.

— Иди спать, горе горькое. — Прасковья мягко подтолкнула его. — Завтра поговорим. Или послезавтра. Спешки нет.

Через день, когда Прасковья окончательно окрепла, ее навестила мать, Устинья Богдановна. Одетая в темно-синий ферязь — тяжелую парчовую накидку с рукавами до полу, отороченную куницами, она казалась попаданке, непривычной к таким нарядам, сказочной героиней, пахла ладаном и воском — видно, только что от молитвы.

— Доченька, — голос Устиньи Богдановны был теплым, как мед, — вижу, силы к тебе возвращаются. Братья что ни день забегают, балуют ягодку мою. Дай им Бог. — Она степенно перекрестилась на красный угол.

— Здравствуй, маменька, — улыбнулась Прасковья, глядя, как в горницу вслед за матерью проскользнула младшая сестра, Ксения. В руках она бережно несла образок святой Параскевы в вышитом платке.

— На, — прошептала Ксения, кладя сверток на одеяло. — Матушка игуменья благословила. Чтоб ты больше не хворала.

Ее пальцы, тонкие и бледные, на миг коснулись сестриной ладони — холодные, как ключевая вода. В глазах стояла та самая глубокая серьезность, что позже заставит князя Куракина называть жену «мой молчаливый летописец».

Выздоровевшая Прасковья застала уже налаженный быт. Утром девушки вносили в горницы медные рукомойники с мятой в воде. В светлице, где солнце играло в слюдяных окошках, мамки учили девушек шить пелену для храма.

Вечером подали »солнышко» — круглый пирог с маком. Ксения, прижавшись к матери, слушала жития святых, водя пальцем по странице и выискивая знакомые буквы. Что было дивно, в эти времена далеко не всех дворянских да боярских дочерей учили грамоте. Но Лопухины, как оказалось, в деле сем были достаточно прогрессивны.

— К Сретенью, даст Бог, и вовсе окрепнешь. — Устинья Богдановна погладила дочь по голове. — Тогда и в горенку мою приходи, дела обсудим. Приданое ведь готовить пора, Парашенька.

— Приданое? — невольно переспросила Прасковья, мысленно усмехаясь: в одиннадцать лет! О времена, о нравы.

— Ну да, доченька. — Мать еще раз ласково, но твердо погладила ее по голове. — Годы-то летят. Время не ждет. Шить, прясть, узоры знать — нехитрое дело, ты все умеешь. Пора учиться быть хозяйкой большого поместья. Что муж принесет в дом, то сберечь и приумножить — то наша бабья доля. Не за один год искусницу вырастишь.

— Хорошо, маменька, — послушно кивнула Прасковья, про себя добавляя: и верно, готовиться надо. Процветание семьи — ключ к выживанию. Как говорится, на войне против всего мира нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Эх, кабы угадать, будет ли тут все идти тем чередом, что им с Абрашей известен? И когда пора менять будущее? Мимо царя, например, проскочить — спокойнее, но слабых тут жрут. А знания... зря она, что ли, запасалась ими как не в себя?

Когда им с Абрашей удалось выбрать момент и поговорить, у обоих в голове уже немного прояснилось. Первый шок прошел. Реальность вокруг перестала восприниматься чудом, более того, тело словно исподволь перестраивало восприятие под себя.

— Ну так с чего начнем, Лен… Параш? Слушай, все равно каждый раз спотыкаюсь на этом имени. — Авраам вручил сестре полотняный мешочек с калеными орехами и сел на лавку рядышком. — Все понимаю, но жаргон из будущего так и чешется в голове. Что за имя такое, «Параша»!

— Здесь подобного жаргонизма не существует, — пожала плечами Прасковья. — Имя как имя. Но я тебя понимаю, у самой каждый раз запинка. И ведь не придумывается ничего взамен, как ни сокращай, все странновато на наш будущий вкус звучит.

— Может… Паша? — предложил Авраам, щипчиками аккуратно раскалывая орех и передавая сестре сладкое ядрышко. — Пашенька.

— Хм… А знаешь, хорошо! — обрадовалась Прасковья. — Ты начни, а там, глядишь, и другие подхватят!

— Я тут насчет старинных книг поузнавал, — решив один вопрос, сразу же перешел к другому Авраам. — Помнишь, ты планировала записать нужное и выдать за тайные записи разных монахов, библиотеку Ивана Грозного и прочее? Так вот, на торгу есть одна лавочка, где писчее все продают, а там старые свитки, приказы, тетради среди прочего, ученические, или с приказной избы бумаги порченые, отскобленные. Вроде как можно и наново использовать. Я думаю, нужно денег раздобыть и скупать этой макулатуры незаметно, да побольше. На вид бумажонки в самый раз под старину. Да многие и есть старые, чуть ли не доромановских времен.

Прасковья удовлетворенно кивнула. Она еще там, в прошлой жизни, задумалась, как легализовать множество революционных для этого времени знаний. Ведь, даже став царицей, она не перестанет быть женщиной в обществе, где «бабские» слова стоят недорого. Да что там, даже мужчинам невероятно трудно будет преодолеть косность общества. Даже в девятнадцатом веке всем «прогрессивным медицинским сообществом» будут травить врача, заикнувшегося о том, что лезть в роженицу немытыми руками после осмотра трупов в морге — не лучшая идея. И затравят ведь, доведут до сумасшедшего дома бедолагу.

Что уж говорить о конце семнадцатого века, где миром медицины правят четыре «гумора» в теле, где баланс черной и