Измена. Любовь, которой не было - Ася Исай

— Опять в кедах? Сапоги зачем купила, для красоты?

— Ты вообще кто такой, чтобы меня учить? Мужлан неотёсанный, только и можешь, что командовать!

Он поставил своё ведро, шагнул ближе. Так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах леса и кожи.

— А ты, принцесса? Что можешь ты? — голос его низкий, вибрирующий, и от него по коже побежали мурашки. Не только от злости, но от этой близости, от того, как его глаза смотрят на меня.

Ярость вспыхивает моментально. Не отдавая себе отчет в том, что делаю, хватаю полное ведро, размахиваюсь и обливаю его водой. Она хлещет по его куртке, по лицу, стекает по бороде лёгкой щетиной. Он вздрагивает, глаза расширяются от неожиданности, и я вижу, как вода блестит на его ресницах, капает с носа. Тело моё дрожит от адреналина, кожа покрывается мурашками от возбуждения.

— Все могу. Доволен?

Он не кричит. Просто делает шаг вперёд. Подхватывает меня за талию одной рукой. Я визжу, пытаюсь вырваться, но он уже несёт меня к ручью. Узкому, с прозрачной водой. Вода холодная, журчит тихо.

Он окунает меня по пояс. Холод пронизывает мгновенно: штаны промокают, вода обжигает кожу ледяным прикосновением, проникает под свитер, заставляет тело сжаться, дыхание выбивает коротким «ах!». Я бью его кулаками по груди — твёрдой, как камень, — но он держит крепко. Вода плещется вокруг нас, брызги летят на лицо, в волосы. Его глаза близко. И в них не злость, а искра смеха, удивления, тепла.

— Надеюсь, понравился аттракцион, — говорит он хрипло, но голос уже не такой жёсткий. Вода стекает по его лицу, капли блестят на губах.

Он разворачивается и уходит, оставив меня по пояс в воде, а я от шока и пошевелиться не могу. Просто смотрю на то, как красноречиво он уходит, поднимает ведро, подставляет его под родник…

Он поднимает голову к небу, что-то бурчит явно какие-то ругательства и вместо того, чтобы уйти с поляны… возвращается за мной.

Глава 7

Сижу завернутая в тяжёлый, шерстяной плед.

Завернули меня в него насильно и усадили на табурет поближе к печи. Печь гудит ровно, низко, как большое живое существо, и жар от неё ползёт по полу, обдаёт босые ступни, заставляя кожу на ногах слегка покалывать.

За окном уже густеет апрельский вечер. Небо из бледно-голубого стало густо-фиолетовым, с первыми звёздами, что прокалывают темноту, как крошечные иглы.

Подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками и просто дышу. После сегодняшнего дня тело всё ещё дрожит мелкой, едва заметной дрожью. Мои эмоции просто не могут найти другой выход.

А вот злобный медведь ходит по дому совершенно спокойно. Каждый его шаг отзывается тяжёлым скрипом половиц.

Он переоделся в футболку, и теперь стало еще заметнее, насколько он огромный. С каждым движением мышцы перекатываются под кожей, и я не могу оторвать взгляда от этого гипнотического действа.

Он пригибается под балками потолка. Ловко, привычно, как будто знает каждую трещину в этом старом домике наизусть. Голова его склоняется ровно настолько, чтобы не задеть низкую перекладину, и я ловлю себя на том, что затаиваю дыхание.

Жду. Жду, когда он, наконец, треснется лбом. Громко, по-мужски, с ругательством сквозь зубы. Это было бы справедливо. После того, как он окунул меня по пояс в ледяную воду, после всего этого безумного дня.

Но он не бьётся. Проходит под очередной балкой, выпрямляется у печи, и я выдыхаю с лёгким разочарованием, которое странно смешивается с облегчением. Сердце стучит неровно, в висках пульсирует.

— Осторожнее бы, — бормочу я тихо, почти себе под нос, но он слышит.

Он останавливается, поворачивает голову. Разноцветные глаза блестят в отсвете огня.

— Привык уже. — отвечает он низко, с лёгкой хрипотцой, и в голосе ни капли раздражения, только усталость. — А ты всё ждёшь, когда я лбом стукнусь?

Я пожимаю плечами под пледом, не поднимая глаз.

— Было бы по справедливости. После ручья.

Он только фыркает. Коротко, почти как смех, но без улыбки. И идёт дальше к полке у окна. Его пальцы слишком по-хозяйски перебирают банки с сушёными травами. Запах поднимается сразу — густой, терпкий, с нотками мяты, чабреца, душицы и чего-то лесного, чуть горьковатого.

Он насыпает травы в маленький чайник, заливает кипятком из самовара, который я даже не заметила, как он поставил. Аромат разливается по комнате — тёплый, обволакивающий, с лёгкой сладостью мёда.

Он наливает мне кружку, подходит и ставит её рядом на пол. Не говорит ни слова. Просто смотрит сверху вниз. Голубая половина яркая, как вечернее небо за окном, золотая — тёплая, с золотыми крапинками, что ловят отсветы огня.

— Пей, — бурчит он наконец, коротко и без лишнего. — Травы от нервов. Анна Семёновна сама собирала.

Я беру кружку обеими руками. Тепло обжигает ладони, но приятно. Делаю глоток, и внутри разливается странное спокойствие, которое не хочет задерживаться.

— Спасибо, — шепчу, не глядя на него.

Он кивает, будто всё сказал, и молча уходит. Шаги удаляются по тропинке, хрустят гравием, и вот уже только ветер за окном шелестит лепестками вишни.

Я остаюсь одна.

Плед вдруг кажется тяжелее, печь гудит тише, а тени в углах комнаты удлиняются. Одиночество накатывает волной. Тягучей, как густой мёд. Оно заползает под рёбра, сжимает горло, заставляет глаза увлажниться. Я ставлю кружку на пол, обхватываю себя руками крепче и закрываю глаза.

И тогда в памяти всплывает он.

Дима.

Не тот, что предал меня, а мой. Хорошие моменты, которые я прятала глубоко, чтобы не разорваться.

— Помнишь, как ты чай мне приносил, когда я температурила? — шепчу я в пустоту, будто он может услышать. — Горячий, с лимоном… И руку на лоб клал так осторожно, будто я стеклянная. «Выздоравливай, моя. Я здесь».

Слёзы текут по щекам горячими дорожками, капают на плед, оставляя тёмные пятна. Грудь сжимается, дыхание становится прерывистым. Я не рыдаю громко — просто плачу тихо, как человек, который устал держать всё внутри.

— А в парке осенью… Ты шарф свой снял, мне на шею намотал. Целовал в висок и говорил: «Холодно тебе, а я тёплый». Почему сейчас всё это вспоминается? Почему не злость, а именно это?

Я всхлипываю, вытираю лицо краем пледа, но слёзы не останавливаются. Почему сейчас? Почему после всего этого дня с медведем неотёсанным.

Почему я вспоминаю именно нежность Димы? Сердце ещё не научилось забывать?

Дверь снова скрипит. Я не поднимаю головы. Шаги —