Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

— Неистовец полоумный…

И Алексей понял, что уговорил.

* * *

За час до поединка

На туалетном столике в беспорядке громоздились мушечницы, баночки для румян, душистая французская пудра, искрами мерцавшая на волосах. Лежали раскрытый веер и футляр с ожерельем. За спиной в безропотном ожидании замерла фигура горничной.

Женщина сидела перед зеркалом, и могло показаться, что она придирчиво рассматривает своё отражение. Но это было не так…

Глаза глядели в пустоту — туда, в дымчатое зазеркалье, где память являла совсем другие картины. Там барышня с застывшим от отчаяния лицом говорила своему собеседнику жестокие слова. Уста произносили, а умоляющие глаза твердили: «Не верь! Посмотри на меня! Услышь то, чего я сказать не могу!»

Не услышал.

Зажатое в ладони тоненькое колечко холодило руку. Тогда, много лет назад, все сокровища Алмазной палаты не стоили этой вещицы…

Женщина резко выпрямилась. Хватит! Сегодня день окончательного расчёта. Наконец, она станет свободна!

Дрогнувшие пальцы потянули золочёную ручку. В ящичке орехового секретера лежал целый ворох бумаг. Нописьмо она могла бы найти на ощупь — оно обжигало пальцы. это

Как получилось, что любовь, широкая и солнечная, будто июльское небо, обратилась в бездонную и тёмную, словно колодец, ненависть? Впрочем, неважно…

Много лет назад этот клочок бумаги нанёс ей смертельную рану. Сегодня он послужит орудием возмездия…

* * *

Пять часов спустя…

— Он мёртв. — Мужчина пристально смотрел в глаза собеседницы, готовясь заметить малейшее изменение в точёных чертах её лица.

Но нет, ни боли, ни тоски лицо не отразило. Не дрогнуло пышное опахало страусовых перьев, судорожно сжатое побелевшими пальцами, не приподнялись от тяжёлого вздоха обнажённые плечи в ореоле дорогих кружев. Всё тем же победительным самовлюблённым блеском полыхали в свете жирандолей бриллианты на нежной шее. 10

Из-за прикрытой двери библиотеки неслись визгливые звуки виол. Отчего-то они раздражали, как комариный надоедливый писк над самым ухом.

— Бедный мальчик… Он сильно мучился? — В голосе печаль и ничего большего.

Мужчина беззвучно выдохнул, разжав судорожно сжатые в кулаки пальцы.

— Нет. Всё случилось мгновенно. Когда я подошёл к нему, он уже не дышал.

— Нелепая судьба…

— Вам его жалко?

— Конечно, ведь молоденький совсем, дурачок… И потом, во всём случившемся есть и моя вина — если бы я не пригласила его танцевать, он не возомнил бы невесть чего, не стал бы преследовать меня, писать послания, следить…

— Он свою нелепую судьбу сам нашёл. Я не мог оставить его так: он видел слишком много, а если бы болтать начал?

— Теперь он болтать не станет. — Она вздохнула устало.

— Не станет. И нам ничего больше не угрожает. Вы же понимаете, что так гораздо лучше?

Женщина повернулась к окну, опять хищно полыхнули бриллианты, переливчатая волна прошла по высокой груди, и он невольно залюбовался тонким изящным профилем. Как всегда, когда смотрел на неё, слишком рьяное воображение отмело всё лишнее и дорисовало недостающее. В голову ударила тёмная жаркая волна, и сбилось дыхание.

— Беда в том, что теперь нам грозит опасность во сто крат серьёзнее.

— Что вы имеете в виду? — На него словно вылился ушат холодной воды, он даже головой потряс.

— Ко мне приходил отец мальчика. И угрожал…

— Объяснитесь, сударыня! Я что-то утерял суть гиштории: при чём здесь кадетов отец, с какой стати и чем он вам угрожал? — Мужчина нахмурился, взгляд вновь потяжелел.

— Это давняя история, барон. Когда-то этот человек был в меня влюблён, а я предпочла другого.

— Даже так? Занятно. То есть кадет испытывал к вам потомственное влечение? Унаследовал от батюшки? Род семейного безумия?

— Ваше зубоскальство неуместно, сударь! — Кажется, он задел её — щёки вдруг залились румянцем, а глаза метнули молнию. — Откуда-то Фёдор узнал, что сын преследует меня своим вниманием, явился и потребовал, чтобы я пресекла ухаживания. Кажется, он следил за мной и узнал про нашу с вами связь.

Отчего-то слово «связь» покоробило мужчину, и он перебил язвительно:

— Как?! И этот тоже? Тоже за вами следил? Сударыня, вы просто героиня романа — все за вами следят!

— Вы зря тешитесь, сударь! Этот человек грозился рассказать про нас мужу. Он много лет мечтал отомстить и теперь легко может это сделать.

«Есть такие женщины, — мельком подумалось мужчине, — которые смотрятся тем более невинными, чем более они порочны…»

— Сдаётся, сударыня, вы поёте мне завиральные баллады! С чего бы папаше полошиться, если это юнец был влюблён в вас, а не наоборот? Признайтесь, вы сами щенку авансы раздавали?!

— Я? — Она рассмеялась безо всякой натянутости. — Помилуйте, на что мне мальчишка?

Он сказал на что и даже дополнил слова жестами для пущей ясности. От таких объяснений покраснела бы и полковая маркитантка, но дама и бровью не повела, лишь поморщилась слегка:

— Оставьте вашу мавританскую ревность, сударь, лучше поразмыслите, что теперь делать. Когда Фёдор узнает о смерти сына, он тут же поймёт, что виной тому именно я, и отомстит.

— Вы предлагаете и его вызвать на дуэль?

— Нет, конечно. — Она подарила мужчине нежную улыбку. — Но однажды, ещё в Митаве, вы избавились от некого опасного господина лишь посредством бумаги и пера…

Мужчина отступил, глядя почти со страхом.

— Откуда вы знаете?

— Это неважно, мой милый Густав. — Она вновь улыбнулась, на сей раз насмешливо. — У нас, женщин, своя политика, свои конфиденты и своё оружие. Поверьте, сударь, я знаю о вас гораздо больше, нежели вы полагаете.

Он помолчал, глядя мимо. Иногда он жалел, что повстречал её, яркую, роскошную, страстную. Порочную и невинную одновременно. Должно быть, такой была Ева…

— Хорошо. Я сделаю, как вы хотите.

Книга первая. Грехи отцов

Через грязное оконце кареты едва проникал свет. В сером сумраке пахло плесенью, пылью и ещё почему-то мышами. Филиппу казалось, что на душе у него так же — сумрачно, пыльно и душно. Напряжение, нараставшее всю долгую дорогу по мере приближения к дому, на последних верстах стало почти невыносимым, и от него тоненько звенело в ушах.

Эх, скакать бы сейчас по лесу, вдыхая вкусный, прохладный весенний воздух, приправленный острым запахом конского пота, чувствовать под коленями живое тепло крутых лошадиных боков, тогда и дорога не была бы такой мучительной и долгой. Зря он не настоял на том, чтобы ехать верхо́м.

Карету очередной раз тряхнуло. Дорога на всём пути из Лейдена была отвратительной, но после того как съехали с Нарвского тракта, стала просто ужасной. Местами, в низинках, весенняя распутица превратила её грязное кочковатое месиво,