Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

Пауза затягивалась. Филипп всё никак не мог придумать темы для непринуждённой беседы, мучаясь мыслью, что ведёт себя не слишком-то учтиво, когда заговорила темноглазая:

— Вы дрались на дуэли?

Он даже не сразу понял, что барышня имеет в виду, а поняв, отчего-то смутился:

— Нет-нет, что вы! Мы даже незнакомы. Я просто проезжал мимо и нашёл его в лесу.

— Одного?

— Совершенно. Он лежал посреди поляны, и сперва я решил, что он мёртв.

— Может быть, на него напали? — подала голос вторая девица, в глазах её читалось сострадание.

— Не знаю, сударыня. Возможно, и так. Лошади рядом с ним не было, ведь не мог же он прийти сюда пешком… Хотя будь то грабители, они наверняка забрали бы оружие — у него весьма недурной клинок.

— Быть может, он упал с коня, а конь ускакал? — снова первая.

— Нет, сударыня, у него рана в боку, и шпага лежала рядом — он явно с кем-то сражался.

— Значит, всё-таки дуэль… — протянула девушка. — Но почему противник бросил его в лесу? Разве такое возможно?

— Полагаю, так быть не должно. Но я не знаю, как принято драться в России, сударыня. Я не был здесь много лет.

— Вы жили за границей?

— Получал образование.

В глазах темноглазой барышни мелькнул интерес:

— В университете? В колледже?

— Сперва в колледже, потом в университете.

— В Гёттингене? В Лейпциге? В Кёнигсберге?

Филипп взглянул с удивлением.

— В Лейдене, сударыня. — Он чуть улыбнулся. — Это в Голландии.

— Да, я знаю. — Барышня нетерпеливо дёрнула плечиком, готовая спрашивать дальше, но в это мгновение карету сильно тряхнуло.

От неожиданности Филипп едва успел подхватить своего подопечного, тот застонал и приоткрыл затуманенные беспамятством глаза. Взгляд упал на одну из девиц, и сизые губы неожиданно дрогнули в едва различимой улыбке:

— Вы не пропустили ни одного танца, — прошептал он. — А я надеялся…

Филипп склонился к незнакомцу, но тот уже снова впал в забытье.

— Бредит. — Состояние раненого тревожило Филиппа всё больше.

— Как жаль, что вы не знаете имени этого человека. — Глаза лучистой барышни наполнились слезами, ещё больше увеличив сходство с лесными озёрами. — Мы бы помолились за него…

Отчего-то темноглазая девица, только что проявлявшая такой горячий интерес к образованию Филиппа, замолчала и отвернулась к окну.

Лес кончился, потянулись луга. Дорога стала ровнее. Внезапно карета остановилась, и в оконце заглянул Данила.

— Мужика нагнали, — пояснил он. — Пошто нам катать этого бедолагу туда-сюда, сгрузим его в телегу да и довезём за алтын. И быстрее выйдет, и покойнее.

Через несколько минут раненый лежал в ворохе жухлого сена, а Филипп стоял возле кареты.

— Благодарю вас! — Он по очереди взглянул на сестёр, и поклонился обеим сразу. — За участие и милосердие. И за решительность. — Улыбнулся темноглазой строгой барышне. — Прощайте!

Вскочив в седло, Филипп неспешной рысью двинулся следом за телегой.

* * *

Отчий дом встретил тёмными окнами и тишиной. Филипп знал, что неинтересен отцу, но всё же рассчитывал увидеть если не самого его, то хотя бы толпу дворни у подъезда. Однако вокруг оказалось темно и тихо, было совершенно очевидно, что хозяев нет, и его здесь никто не ждёт.

Эта мысль, отозвавшаяся знакомой болью в душе, неожиданно тронула гораздо меньше, чем обычно. События последних часов странным образом притупили переживания и тоску, уступив место тревоге за нежданного подопечного.

Поднявшись на крыльцо, Филипп уже протянул руку, чтобы постучать, но передумал и просто толкнул тяжёлую дубовую створку. Он пришёл сюда не гостем. Он родился и вырос в этом доме, и даже если его здесь не ждут, это всё равно его дом. Он не будет униженно топтаться на пороге, дожидаясь, когда его впустят.

Тихо скрипнув, открылась дверь. Сердце болезненно сжалось. Тёмный дом насторожённо смотрел на него, не узнавая. Филипп провёл рукой по притолоке — погладил, словно собаку.

— Это же я… Здравствуй! Я вернулся… — шепнул он дому, и облегчённо вздохнули половицы под ногами, лёгким сквозняком повеяло по лицу.

Сзади шевельнулся Данила, и Филипп, на мгновение забывший обо всём, вспомнил про него и раненого. Обернулся — дядька маялся в дверях.

— Сходи в людскую, позови кого-нибудь, пусть помогут отнести этого человека в мою комнату. Похоже, отца дома нет.

— Да пошто, барин? — отозвался снизу хозяин телеги, здоровенный детина с клочкастой бородой, похожий на облезлого после зимней спячки медведя. Он явно надеялся к полученному уже алтыну прибавить ещё монету. — Я пособлю. Чего там нести-то? Вона какой ледащий… Я б его и один снёс легко.

Через пять минут раненый лежал на кровати в знакомой с детства комнате. В темноте пахло пылью, было не топлено, и Филипп, ёжась, потёр заледеневшие вдруг ладони. Недвижная фигура на постели казалась чем-то неодушевлённым, словно жизнь уже оставила её. Что он будет делать, если этот человек умрёт?

— Нужен лекарь, — Филипп вздохнул, — только где ж его найти?

— Есть лекарь! — радостно отозвался крестьянин. Он был счастлив — вот ведь никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь: на пустом месте два алтына привалило! — В уезде есть лекаришка-чухонец.

— Далеко это?

— Вёрст десять с лишком. К утру будет, коли ваш человек за ним съездит. Я обскажу, где его сыскать.

Лекаря, невысокого сутулого господина в тёмном плаще и потёртом кафтане, отчего-то напоминавшего суслика, Данила привёз не к утру, а часа в три ночи.

Несмотря на неказистую внешность и красные то ли от пьянства, то ли от хронической усталости глаза, тот оказался толковым — ловко и быстро осмотрел лежащего, промыл рану резко пахнущей жидкостью, перевязал и повернулся к Филиппу:

— Молодой человек родился в рубашке. Даже, я бы сказал, в праздничном кафтане с золотым позументом. Если бы шпага прошла на полвершка левее или под немного другим углом, он бы уже несколько часов беседовал с апостолом Петром. Эх, молодые люди! И отчего вам так хочется тыкать друг в друга железками… Ровно и без того негде голову сложить… 14

Он неодобрительно покачал головой в плохо расчёсанном пыльном парике и добавил уже деловито и сухо:

— Его жизни сейчас ничто не угрожает. Ежели не начнётся горячка, рана затянется быстро, и дней через десять он будет уже на ногах…

— Но если ранение не опасно, почему он не приходит в себя? — перебил эскулапа Филипп.

— От потери крови и общей деликатности натуры.

Лекарь раскрыл небольшой сундучок, в котором лежали склянки с мазями и микстурами, извлёк гранёный, тёмного стекла флакон и поднёс к лицу лежащего.

Тот вздрогнул, закашлялся и открыл глаза.

— Вы легко отделались, юноша.

Лекарь вновь рассказал про позумент и апостола Петра, вероятно, для убедительности, а потом перешёл к