Научи меня плохому - Анель Ромазова

Поверхностная мягкость улетучивается, и что-то такое сквозит в его теле между снисхождением и неприязнью.

Мне ничего не остаётся, как вскинуть глаза к потолку и ждать смены циклона или хотя бы чувства такта у Жульберта. Он может огорошить любой диковинной фразой, а я буду вечно гореть от стыда, сталкиваясь с Резником в одной компании и на улице. Про компанию я, конечно, загнула, но случайности для того и существуют, чтобы вгонять нас в ступор. Приятными случайностями меня пока не баловали.

— А вы по какому поводу мою девушку по кафетериям водите? — Жулик жуёт и говорит одновременно. Набив рот, считает неважной мелочью, его прикрыть и не светить, как с ускорением работают его челюсти и перемалывается пища.

Неосторожно вдыхаю и давлюсь комком потрясения, застрявшим в горле. Окружение не отвечает мне взаимностью и делает подножки в неудобных местах. Будь мы в Универе, Звенияйцев не осмелился напрямую делиться фантазией не имеющей под собой почвы.

Я с ним никогда. Даже близко и зря. Ему все грубят и насмехаются, а мне жалко, он своеобразный и приставучий, но безвредный. Был до этой самой секунды.

Можно я умру, не приходя в сознание?

— Мы в одной группе учимся и всё, — шепотком объясняюсь с Макаром.

Панически вздрагиваю и пытаюсь продышаться, а заодно осознать, с каких пор стала такой трусихой. Мне бы не хотелось падать перед Резником лицом в грязь, но она прилетает откуда не ждали.

— Ты, что такого говоришь, Василиса, — промачивая хлебным мякишем подлив, Жулик пачкает в нём пальцы и не обламывается обсасывать, вывернув мясистую губу, — Я же тебя к бабушке в гости звал, кого попало не приглашаю, — с обидой мямлит и …на моих очках стекла вот-вот лопнут. Пучу глаза на то, как он, подняв тарелку, облизывает её. Кто бы знал, чего мне стоит держать осанку ровной, — Я как-то не наелся. Закажи мне ещё порцию гуляша, только мне это... платить нечем, — финальный выстрел или аккорд, звучит именно так, словно мне палкой от души шарахнули по перепонкам.

Макар встаёт из-за стола. Смотрю на свои руки, сцепленные в замок на коленях, и разлохмаченную салфетку. Веду взглядом в пространство, отстраняясь от всего.

Сейчас Резник уйдёт, я наору на Жулика, как затюканная истерикой психичка, возможно, даже оторву пуговицы на его кофте, пока буду агрессивно трепать за грудки. При Макаре не хочу унижаться ещё больше.

— Пойдём, Вась, — спокойствие в тоне — верхушка айсберга, под ним глыба льда, меня не только холодит, но и ударяет его твердостью и доминантностью.

Подчинись и никак иначе.

На негнущихся ногах поднимаюсь и тащу тельце с поникшими плечами к вешалке. Макар снимает мою куртку и раскрывает, чтобы я могла втиснуть руки в рукава.

— Спасибо, — поворачиваюсь к нему, пока набрасывает шелестящую чёрную косуху на широкие плечи.

Жульберт верится фоном, но, к моей радости, не встревает в сборы. Качается славненько на стуле. За ним частенько водится, впасть в анабиоз и наблюдать с открытым ртом за действиями. За кадром оставлю, что при этом он не менее часто ковыряется в носу. Слава богу, сейчас просто залип в одну точку.

Я не ожидаю в грустной прозе налёта трепетных мурашек и горячего озноба вдоль позвоночника, за этим всем сладкое жжение стекается к пупку, волную недозволительное чуть ниже.

Макар сводит половинки пуховика в области моей груди. Притягивает, буквально прижимая к своей обширной и качающейся в такт глубокого ровного дыхания. Его щетина счёсывает, вдруг, кажущуюся незащищённой покровом щеку. Мою. И моей ушной раковины касается губами, обдувая влажным ветерком. А вот в аромате свежей хвои своём топит.

Что это значит?

Побочное влияние, которого я хотела бы не знать. Поздно. Колючие иголки втыкаются везде, где можно. Сердце чудит аритмией, а кровь берёт разгон в неправильном русле, путая малые и большие круги своего вращения.

— Всё нормально, дрожащая девочка, отмирай, — мало того, что Резник внёс разброд и шатания в мой организм, так он ещё и кончиком острого языка задевает мочку.

Всхлипываю и дёргаюсь от него, как одичавшая от светового раздражителя.

— Куда вы собрались? А я? А платить, кто будет? Наели, напили тыщи на две, а Жульберт рассчитывайся, — стул от прыткого прыжка Звенияйцева падает с хлопком.

В меня вселилась Василиса Какеёвсёдосталовна. Задолбавшись терпеть беспричинные наезды, заполняю до отказа грудь воздухом, потом с шипением выпускаю.

— Скоро двойную порцию пельменей принесут и два десерта. Оплату внёс, — опережая меня и цыганочку с выходом на бис, Макар обволакивает мою талию, направляя к выходу, но не сопротивляюсь.

Про пельмени он соврал, и я не видела, чтобы расплачивался. Жулика ждёт или «сюрприз», или голодный обморок. Не сомневаюсь, что выест чайной ложечкой мозги официантке, дожидаясь незаказанных пельменей.

— Жуля, Жуляшик… вот ты где, — нас едва не сбивает с ног бабуля в пушистом красном берете. Шарф в спешке намотан на шею, и помада на тонких морщинистых губах криво накрашена.

— Я тебя, сколько просил так меня не называть! Ты как меня нашла? — отчитывает нерадивый внучок переросток престарелую женщину в состоянии тотальной тревоги за чадо.

— По приложению, мы же вместе с тобой устанавливали, как там его, родительский контроль.

— Это ж на крайний случай.

— А это не крайний?!! — чуть не плача, — Я до тебя дозвониться не могла. Ты ел? Скажи мне, ты здесь ел? В этой антисанитарии.

Орут они, выражая эмоции и тесную привязанность, как у себя дома. Любой в их гвалте потеряется, а у меня так и вовсе фобия на бытовые скандалы и разборки.

Макар придерживает дверь, но я, ступив на крылечко, поскальзываюсь, претендуя на комичный гимнастический трюк — шпагат, с последующим разрывом связок между ног.

— Осторожно, — с отточенной ловкостью подхватывает, кольцуя двумя ладонями на животе. По инерции лечу головой вперёд. Выпяченной попой толкаюсь, как подозреваю, в его пах. Загибаюсь не совсем пристойно и висну на его руках, — Хорошая интуиция. Одна из моих любимых поз, если что, — Макар, не скрывая смеха, им вибрирует, поступательно встряхивая меня.

= 5 =

Остановись, Резник!

Сворачивай арбалеты и прекращай третировать девчушку пошлыми шуточками.

Отдаю приказ своему грязному языку командным тоном.

Она чистенькая. Забавная. Пугливая слишком, чтоб её провоцирующими намёками до томления и прожарки доводить.

Мы идём через пешеходный переход. Зажимаю крохотную влажную ладошку, кожей чувствуя переживания Василисы Ирискиной.

— Поговорить нам так и не дали, — сокрушается с таким видом, что прям как родную обнять хочется.

Очки нисколько её милоты не портят,