Король разврата - Ана К. Блэклейс

Мы направляемся ко входу в старый лудус, и плечи Калеба, широкие и уверенные, разрезают тьму, а пламя факелов вылизывает движущиеся с грацией мышцы. Там, где раньше стояли решетки, теперь развешаны шелковые занавеси, а бывшие камеры превращены в уединенные комнаты, утопающие в бархатном, теплом свете.

Судя по тяжелому дыханию и глухим стонам, в некоторых из них уже начались оргии.

Вспотевший парень резко отдергивает занавес, глаза у него налиты кровью, в руке бутылка. Маска оборотня свисает сзади, вместе с накинутой на плечи шубой из искусственного меха. Его взгляд цепляется за нашу процессию, и, когда до него доходит, что именно происходит, уголки губ начинают медленно расползаться в ухмылке.

— Эй, Бадстер, да давай уже, кончи ей в задницу и иди сюда, — орет он куда-то за спину. — Шоу в прямом эфире началось!

Он вливается в толпу, делая глоток из бутылки. Из той же комнаты выходит коренастый мужик с волосатой грудью, застегивая штаны. Вскоре из темных закоулков начинают выходить и другие, ряды сгущаются, и все больше голосов взволнованно перешептываются про «живое шоу».

— Ты все это спланировал, — шиплю я Калебу в спину. — Именно поэтому ты заманил меня сюда. Все это время шоу была я.

Он смеется, и в этом смехе скользит бархатная порочность.

— Ты и правда — зрелище. И это зрелище станет твоим наказанием. — Он бросает взгляд через плечо, маска поблескивает в свете факелов. — Сегодня вечером, мисс Норман, ты узнаешь свое место: будешь сосать мой член и умолять, чтобы я не останавливался.

— А что, если я остановлю тебя в самый последний момент? — выплевываю я сквозь зубы. — Заберу свое согласие, когда ты уже почти кончишь.

— Тогда ты не получишь того, зачем пришла, — моей тайны.

— Ты бы все равно никогда не доверил ее мне, — бросаю я вызов.

— А почему нет? У меня ведь есть твоя тайна. Мы были бы в равных условиях. Зависимы от молчания друг друга. Может, я даже начну использовать свою тайну, чтобы мучить тебя. Спойлер: ни один в здравом уме не справился бы с этим легко.

Мы входим в более узкий проход. По каменным стенам тянутся кованые клетки с зажженными свечами. Их пламя мечется, отбрасывая беспокойные тени на сводчатый потолок, и на миг мне чудится, что я слышу отголоски прошлого — треск плетей, звон металла, грубый смех мужчин, которые знали, что уже завтра могут умереть на потеху жирным ублюдкам с верхних трибун.

Кажется, сама история тянется ко мне из теней, пока в конце коридора перед нами не открывается настоящая арена.

Если бы не два стража, которые грубо подталкивают меня вперед, я бы остановилась на месте с открытым ртом, ошеломленная этим размахом. Вместо песка — черный мрамор, отполированный до зеркального блеска, отражающего фрески на потолке: битва, кровь, хаос.

Это храм излишеств, где жестокость прошлого превратилась в сцену для современной власти, разрушения — и теперь, удовольствия.

Удовольствие Калеба.

Он останавливается в центре арены, словно чемпион, готовый принять смерть. Стражи останавливают и меня, и я, ошеломленная, не в силах оторвать взгляд, наблюдаю, как толпа медленно стягивается к подиуму и рассаживается по мягким сиденьям, окружающим арену.

Террасная схема размещения гарантирует, что всем будет хорошо видно, и при этом никто не останется без роскошных угощений, дорогого вина и абсолютного комфорта.

Он продумал все до мельчайших деталей, отнесся к этому с вниманием и тщательностью. Определенно не тот уровень усилий, который прилагают к человеку, которого ненавидят. Если ты по-настоящему ебанутый ублюдок, то ты мучаешь, унижаешь, но не устраиваешь из этого пир для всех чувств.

Если бы не два здоровяка, державшие меня за руки, я бы уже переминалась с ноги на ногу, выдавая этому ублюдку еще больше удовольствия, чем он уже получил.

Снаружи гремит гром, а вспышки молнии освещают фреску под куполом, сквозь вентиляционные щели, вырезанные под самым потолком круглой стены.

И на маске Калеба, и на его безупречно смазанном маслом теле вспыхивает отражение молнии.

Я с трудом сглатываю, пытаясь сдержать волну голода, накрывающую меня с головой. Я не вру себе, а смотрю правде в глаза. Все это не для моего удовольствия. Он знает, как сильно я его хочу, и именно поэтому исполняет мои самые грязные фантазии, чтобы я развалилась на части прямо перед всеми этими людьми.

Я оглядываюсь, повсюду поднятые телефоны, зрители хохочут с хищным весельем и забрасывают себе в рот виноградины, одну за другой.

— Не волнуйся, — говорит Калеб, осматривая меня в хватке охранников так, будто я рабыня, которую он только что купил. — Здесь нет сигнала. Они не смогут выйти в эфир, и когда будут покидать это место, моя техкоманда сотрет все видео с их устройств.

Он подмигивает.

— Они у меня волшебники в этом деле.

Я хмурю брови, просто чтобы не выглядеть полной идиоткой.

— Тогда зачем вообще позволять им снимать?

— Это доставляет мне удовольствие.

— Чем именно?

— Они думают, что смогут использовать эти записи против тебя. Против меня. Чтобы шантажировать и вымогать деньги, — говорит он, сжимая мне подбородок и поднимая лицо так, чтобы я не могла отвести взгляд.

Он стоит так близко, что я забываю, как дышать, и да, я только что выдала чистейшую Беллу Свон.

— Но это мы держим их за яйца. Все, что они делают здесь, записывается и хранится — на случай, если нам понадобится заставить их подчиниться.

Он склоняется ближе, его губы — всего в дыхании от моих.

— Мы?

Он улыбается, мучительно близко к моим губам.

— Мы с тобой гораздо глубже завязаны в этом дерьме, чем ты думаешь, Лейси Норман. Но это не значит, что этой ночью будет романтика. Сегодня ты заплатишь за свои проступки.

Он щелкает пальцами, и охранники усиливают хватку на моих руках.

Господи, они словно из железа. Их тела по бокам от меня напрягаются, становятся неподвижными, как статуи, а Калеб тем временем медленно, с ленивым вниманием, скользит взглядом по моему телу.

Он отпускает мой подбородок, и его пальцы медленно скользят вниз по груди, цепляясь за тонкую ткань платья, впиваясь и резко сдергивая ее. Вместе с ней срывается и лифчик, и мои сиськи выпрыгивают наружу, обножаясь.

Я вздыхаю от неожиданности, но не возмущаюсь — даже ни капли, блядь. Вместо этого я прижимаю свой пульсирующий клитор к внутренней стороне бедра, пытаясь справиться с нахлынувшим возбуждением.

Калеб облизывает идеальные губы, и в голове