Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Грязнуля-доктор чуточку растерялся. И Элоди порадовалась втайне, что таки сбила с него спесь. Он почесал затылок, демонстрируя продранный на локте рукав. Локоть у него был белый, английский, не знающий солнечных лучей и соленых ветров.

— Значит, не сделали, — заключила Луди. — Ну же — протягивайте руку. Как вы можете звать свою Ромашку на прогулку по смертельно опасной тропе, если она вашего запаха не знает?

— Больно многословны вы для ведьмы, — пробурчал Эдмунд Хейл, дергая хвостиком так, как это сделала и настороженная Дейзи.

Но знакомство состоялось. Ромашка его замызганную ладонь обнюхала, коснулась мягкими бархатистыми губами, и доктор-сасанах рассмеялся: да, это щекотно.

— А теперь погладьте ее по холке, — проговорила Элоди, — будто возлюбленную.

— Возлюбленную тоже гладят по холке? — фыркнул доктор, но послушался.

Умник ученый. Элоди слыхала, что при дворе шутов и интриганов развелось достаточно. Но чтобы они приезжали на забытые берега Ирландии «по велению сердца»?.. Темная история.

Которую ей знать нет надобности. Так что издевку доктора можно оставить без внимания.

— Она расслабилась немного — чувствуете?

— Да, — с удивлением воскликнул доктор. — Да вы волшебница, мадам!

Элоди пожала плечами насмешливо:

— Всего лишь ведьма, доктор. Перед дойкой не забудьте сделать то же самое. А также согреть руки. Они у вас холодные и грязные. А теперь давайте посмотрим вашу ногу: вы на нее припадаете.

Доктор отшатнулся вместе со своей коровой.

— С ногой я справлюсь сам, мадам. А вы обещали отвар и обогреть. У вас здесь и вправду дует.

Элоди фыркнула.

— Зайдите за дом, там тихий уголок. Только осторожно — сегодня пчелы вылетели размять крылышки, не разозлите еще и их.

* * *

У Ромашки шерсть была жесткая, короткая, а кожа под нею приятно теплая. Сейчас и повод держать не пришлось — беглянка явно обратила на его докторскую персону свое коровье внимание и сосредоточенно вынюхивала рубаху, при этом перебирая бархатистыми губами и щекоча грудь. Смешно и какое-то детское ощущение чувства внутри несмотря на пронизывающий океанский мягкий бриз.

— Ну, хорошая моя, — потрепал он Дейзи по пресловутой «возлюбленной» холке. — Молоком делиться будешь? И пусть все Падди и Эи катятся к чертовой бабушке, да?

Корова фыркнула, переступила ногами и пряднула ушами. Неужто поладили?

Но вот ведьму он разозлил — Эдмунд это чувствовал. Даже несмотря на отличный отвар из тимьяна, ивовой коры и меда. «Это вас согреет, снимет воспаление и гул в голове после пива Дерри». И вдобавок — одеяло. И кресло-качалка.

Он — столичный болван, а не доктор. Еще и пчелы жужжат вокруг, и солнце припекает, и океан бессильно бьется о клиф за домом.

Упрямая ведунья настаивает, чтобы он стащил сапоги и делает лопуховые припарки на распухшую лодыжку. Волосы ее склоненной головы пахнут солью и медом.

А, черт с ней. Неловко, но Хейл провалился в сон, будто все, что было прежде — охваченный пожаром Сити, люди, сломя голову бросающиеся в Темзу, этот запах гари, от которого не отделаться, как и от той страшной птичьей маски и видений смердящих тел на улицах…

Только пчелы над примулами, запах пригретой мартовским солнцем травы, вечный океан, теплый покой…

Когда Эдмунд проснулся, пчелы уже собрались в улей, утреннее солнце скрылось за набежавшей на небо тучей, и не было поблизости ни ведьмы, ни коровы. Ни даже сапог.

Что за дьявол?.. Встревоженный Хейл, теряя одеяло на ходу, утопая босыми ногами в вездесущей влажной траве поспешил к фасадной стороне странного дома. Ведьма, недовольно бормоча себе под нос, крутила колесо прялки. У нее не получалось и разок вырвалось — или показалось? — французское «merde».

— Проснулись, доктор? — подняла мудрая Луди свое безмятежное колдовское лицо.

Показалось, видимо. Эдмунд сглотнул. Слишком все… мистично. Слишком все… смешалось.

— А где Дейзи?..

— Я ее отправила домой.

— Что⁈.

Ведьма рассмеялась хрустальным смехом. Ей нравится выставлять его на посмешище, как и всем прочим.

— Будьте осторожны на тропе, доктор. И не забудьте правильно обращаться с Ромашкой — или она снова сбежит.

Кулаки так и сжались, а лицо наверняка побагровело.

— Вы опоили меня, одурачили…

В удивленном взгляде Луди сверкнули молнии. Она отчеканила в ответ:

— Я не одурачила вас. Только дала отдохнуть. И корова все равно не прошла бы по тропе. А вы — через буерак.

— А вы — конечно, можете. И по тропе, и через буерак⁈

— Вы забываете, что я ведьма, милый доктор.

— Да, а я — всего лишь доктор сасанах, — закивал Эдмунд с горечью.

На деревянной завалинке он усмотрел собственные сапоги и развешенные чулки. Дернул сердито начал обуваться.

— Вы забыли про «полоумный», — подсказала услужливая ведунья.

— Еще и полоумный? Прекрасно! Вот если коровы не будет на месте, я вас засужу, дражайшая колдунья-богиня и кто вы там еще. Дурака из Эдмунда Хейла мог делать король, могли — ирландские мужики, но вы…

Прекрасное видение покоя его так жестоко обмануло! Корову отправила домой? Да как такое возможно? А он за нее четверть состояния отвалил.

* * *

Тремя часами ранее.

— Эх, Ромашечка, заснул твой хозяин, совсем с тобой умаялся, — тихо рассмеялась Элоди.

Доктор был гордец и чудак, шут и пьяница, но что-то в нем искрилось живое. Ей не нужное — ей ничего теперь не нужно — но помочь Хейлу захотелось. Пусть и рискованно. Ну и не оставлять же его драгоценную корову себе. Он слишком дорого за нее заплатил. Падди не зря имеет славу первого мошенника на деревне.

— Занесла же тебя нелегкая ко мне… — поглаживая корову по холке и спине, Элоди разулась, подошла к болотистому пригорку, укрывающему дом от любопытных взглядов деревни. — Ты ведь согласишься меня прокатить, правда?

Осторожно подняла одну ногу, закинула Ромашке на спину. Корова напряглась, но Элоди заглянула сбоку ей в глаз, потрепала по холке снова.

— Я не наврежу тебе, ma cheri. Но надо возвращаться домой. Хейл слишком тебя любит.

Первые шаги Дейзи вышли неуверенными, кривыми, пьяными. Но Элоди умела обращаться с коровами. Она легонько ударила пятками по ее бокам.

— Ты знаешь, ma cheri, лет в двенадцать мы с Жюлем и Бастьеном поспорили, чья корова быстрее добежит до оливы, — всадница засмеялась, похлопав неумело виляющую