Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

я протянула руку и коснулась его лица — во сне это было возможно, и я чувствовала тепло его кожи, живую, настоящую температуру, которая исходила от его скулы, от той лёгкой щетины, что уже начала пробиваться к вечеру, от его губ, которые чуть дрожали под моими пальцами. Это было реальнее, чем всё, что я видела за последние три месяца на Земле — реальнее серого неба, реальнее запаха мокрого асфальта, реальнее голосов клиентов, которые просили настойки и гадания. Я чувствовала, как его дыхание касается моих запястий, тёплое и прерывистое, как биение пульса под его виском отдаётся в моих подушечках, как вена на его шее пульсирует в такт моему сердцу, и я знала, что мы бьёмся в одном ритме, как две половины одного целого.

— Я жду, — сказала я наконец, и голос мой вырвался наружу хриплым, надломленным шёпотом, сквозь слёзы, которые лились по щекам и падали на траву, превращаясь в светящиеся капли. — Я буду ждать сколько нужно. Я буду ждать год, десять лет, всю свою жизнь — если понадобится. Только приди за мной. Пожалуйста. Не оставляй меня здесь одну, с этим серым небом и этой пустотой. Пожалуйста, — повторила я, и в голосе моём звучала такая мольба, какой я никогда не позволяла себе наяву, потому что наяву я должна была быть сильной, собранной, взрослой ведьмой, которая держит лавку и советы для чужих судеб.

— Я приду, — сказал он, и его голос был твёрже, чем когда-либо — в нём звучала сталь и обещание, которое не могло быть нарушено, потому что оно было выковано не в горне, а в самом центре его существа. — Обещаю. Клянусь двумя лунами Дартиса, клянусь своей кровью, которая течёт так же, как твоя. Я приду.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — легко, почти невесомо, как касание крыла ночной бабочки, но в этом прикосновении было столько тепла, что я почувствовала, как оно разливается по всему моему телу: начинается от точки на лбу, где его губы коснулись кожи, и растекается вниз, по затылку, по шее, по плечам, по рукам, до самых кончиков пальцев, согревая каждую клетку, каждую косточку, каждый нерв, который за три месяца успел остыть и съёжиться. Его дыхание коснулось моих волос, и я уловила тот самый запах, который искала в каждой земной вещи — драконья кожа, сосновая смола, горьковатый воск свечей, и что-то ещё, что я не могла назвать, но что врезалось в мою память как собственное имя.

А потом его образ начал таять. Он становился прозрачным, как утренний туман над озером в Дартисе, когда солнце только начинает подниматься и испаряет влагу с водной глади, оставляя лишь призрачные нити, которые плывут над камышами. Его контуры теряли чёткость: сначала исчезли пуговицы на камзоле, потом складки ткани, потом линия плеч, и я видела, как его лицо становится размытым, как акварель под дождём, а глаза, эти серые с золотым отливом глаза, всё ещё смотрели на меня с той же силой, с той же болью и любовью, даже когда их форма начала расплываться.

— Не уходи, — прошептала я, и голос мой сорвался на животный, детский плач, которого я не слышала от себя уже много лет. — Пожалуйста, не уходи. Я не знаю, что делать без тебя. Я не знаю, как просыпаться и не видеть тебя рядом. Я не знаю, как дышать этим воздухом, который не пахнет тобой.

— Я всегда с тобой, — донеслось уже издалека, словно его голос доносился сквозь слой ваты, сквозь толщу воды, сквозь миллионы миров. — Ты чувствуешь меня. Просто помни. Помни каждое слово. Помни мои руки, мой голос, моё обещание. Ты не одна. Никогда. Даже когда кажется, что стены смыкаются — я внутри тебя.

И я проснулась.

Я открыла глаза, и первое, что я увидела, — бледный, серый потолок с той самой трещиной, которая каждое утро напоминала мне о том, что я здесь, на Земле. Комната была залита серым светом утра — тем особенным, молочным светом, который бывает только в конце октября, когда солнце слишком слабо, чтобы пробиться сквозь облака, и всё вокруг кажется недоэкспонированным снимком. Дождь всё ещё шёл за окном, и его капли стучали по стеклу с тем же ритмом, что и вчера, — равномерным, усыпляющим, безжизненным. Но где-то на востоке, за крышами соседних домов, за тополями с голыми, мокрыми ветвями, появился слабый просвет — полоска бледного, почти невесомого золота, которая пробивалась сквозь серую пелену, как тонкая нить, прошивающая мокрую ткань. Этот просвет был таким слабым, что я могла бы принять его за игру воображения, если бы не одно "но".

На моей груди лежала брошь.

Я не помнила, чтобы клала её туда перед сном — обычно она ночевала на тумбочке, и я засыпала, глядя на её очертания в темноте. Но сейчас она лежала прямо на моём сердце, в ямке между ключицами, и была слегка тёплой, как будто её только что держали в чьих-то ладонях — не просто комнатная температура, а именно тепло живого тела, то самое тепло, которое я ощутила за мгновение до пробуждения. Я коснулась её пальцами, и металл отозвался лёгкой пульсацией, будто внутри него билось крошечное сердце, слабое и быстрое, как у птенца. Я провела по её ветвям, и мне показалось, что я всё ещё чувствую на лбу прикосновение его губ — невесомое, но бесконечно реальное.

Я прижала брошь к сердцу — прижала так крепко, что её края вдавились в кожу, оставляя следы, — и заплакала. Это были не те слёзы, которые текли по моим щекам последние три месяца по ночам — горькие, солёные, отчаянные. Это были другие слёзы: тёплые, лёгкие, как тот самый майский дождь в Дартисе, который я запомнила навсегда. Они текли по моим щекам, и я не вытирала их — пусть себе текут, пусть омывают эту усталость, которая осела на моих плечах, как ржавчина на старом ключе. Он был там. Он искал меня. Он чувствовал меня так же, как я чувствовала его, — каждой клеткой, каждым вздохом, каждым ударом пульса, который теперь бился в унисон с его собственным. Я лежала в кровати, слушая, как дождь стучит по стеклу, и знала, что теперь я не одна. Даже если между нами — миллионы миров, слоёв реальности, стен, которые я не могу пробить, — он придёт за мной. А