Как похитить ангела - Татьяна Хьюстон

— Блять, — сказал он тихо, почти неслышно. И в этом «блять» было что-то среднее между злостью и восхищением.

Он ушёл в ванную. Через минуту оттуда донёсся шум воды и его резкий выдох — ледяная, судя по звуку.

Эян всё ещё похихикивал. Саймон, кажется, вернулся в кровать. Вода в ванной стихла.

Шаги в коридоре. Тяжёлые. Они остановились у моей двери. Пауза.

— Ангел, — голос Хасана, очень тихий, с той стороны. — Я знаю, что ты не спишь. Завтра. Завтра ты от меня так просто не сбежишь. Сладких снов.

Шаги удалились. Хлопнула дверь его комнаты.

Я всё ещё стояла, прижавшись спиной к двери. Сердце трепыхалось как крылья у колибри. В горле клокотал словесный понос, который я давила изо всех сил. Если бы я сейчас открыла рот, эти трое узнали бы о себе всё. И обо мне. И о мире. И о том, почему небо голубое. И ещё триста вещей, которые им даже в голову не приходили.

Но я сдержалась. Молчание — моё оружие. Пока что единственное.

Я забралась в кровать. Подушка пахла лавандой — совсем не в духе трёх похитителей. Плед мягкий, тёплый. За окном дождь. Где-то внизу тикают часы. Дом дышит.

Надо поспать. Когда я выспавшаяся, словесный понос контролировать легче.

Я закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон.

Глава 4. Ночной пир

Я проснулась от голода.

Не от лёгкого «надо бы перекусить», а от самого настоящего, звериного голода. Такого, когда желудок прилипает к позвоночнику и начинает пожирать сам себя. Последний раз я ела... когда? В обед? Нет, завтракала. Часов шестнадцать назад. А потом меня похитили, и стало как-то не до еды.

Я села на кровати. За окном всё ещё темно. Дождь прекратился — теперь только ветер шумел в кронах деревьев. Тишина в доме стояла такая глубокая, что я слышала собственное дыхание.

Жрать. Хочу жрать. Не есть — именно жрать. Стресс надо заесть, это медицинский факт.

Я спустила ноги на пол. Халат Хасана задрался до бёдер — я одёрнула его и снова затянула пояс. Волосы почти высохли, пушились в разные стороны. Тапок мне не выдали — ну и ладно. Полы в доме тёплые, деревянные, приятные на ощупь.

Крючок на двери поддался с тихим скрипом. Я выглянула в коридор. Темно. Тихо. Только из комнаты Эяна доносилось мерное сопение — он спал, судя по звуку, без задних ног.

Я спустилась по лестнице. Ступени скрипели, но я ступала легко, почти неслышно — босиком это проще. Гостиная встретила меня запахом погасшего камина и едва уловимым шлейфом сигаретного дыма. На кухне горел ночник — слабая лампочка над плитой, — и его света хватило, чтобы сориентироваться.

Холодильник урчал, как сытый кот.

Я открыла его и замерла.

Полки ломились. Серьёзно, это был не холодильник, а гастрономический рай. Стейки — три штуки, замаринованные, в вакуумной упаковке. Сыр трёх видов: чеддер, бри и какой-то с плесенью. Ветчина, прошутто, оливки, маринованные корнишоны. Яйца — два десятка. Бекон — целая пачка, явно приготовленная для завтрака. Свежие овощи: помидоры черри, руккола, огурцы. И в углу, на верхней полке, — три стеклянные баночки шоколадного мусса. Домашнего, судя по виду. С шоколадной крошкой сверху.

Эти парни явно не голодали. И явно любили поесть.

Я достала всё, что приглянулось. Хлеб — в тостер. Сыр — нарезать, не жалея. Ветчину — толстыми ломтями. Помидоры черри разрезала пополам, рукколу бросила в тарелку горстью. Яйцо — на сковородку. Масло зашипело, и по кухне поплыл запах — тёплый, домашний, умопомрачительный.

Я так увлеклась, что не услышала шагов.

— Ты издеваешься.

Я обернулась. В дверях кухни стоял Эян. В одних спортивных штанах, взлохмаченный, щурится на свет. Он смотрел на меня, потом на гору еды, которую я выкладывала на тарелку, потом снова на меня. И медленно, как рассвет, на его лице расплывалась улыбка — не злая, не хищная, а почти восхищённая.

Следом за ним появился Хасан. Он, кажется, так и не лёг — всё та же тёмная футболка, всё тот же тяжёлый взгляд. Он встал в дверях, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его взгляд метался между моим сосредоточенным лицом и бутербродом размером с кирпич, который я сооружала на тарелке.

Саймон спустился последним. Волосы растрёпаны, глаза припухшие, но внимательные. Он остановился на нижней ступеньке, оценил сцену: я, в халате Хасана, за их плитой, готовлю себе ужин в два часа ночи.

— Мы похитили человека, — сказал он после долгой паузы. В его голосе было что-то среднее между смехом и отчаянием. — Человек молча помылся, надел наш халат и теперь готовит себе ужин. В два часа ночи. Это вообще законно?

— Бекон забыла, — Эян подошёл ближе и заглянул через моё плечо в тарелку. — С беконом вкуснее. Давай добавлю?

Он потянулся к сковородке. Я подняла на него глаза, мило похлопала ресницами и коротко кивнула — очаровательно, беззащитно, так, как умела только я.

Эян застыл с лопаткой в руке. Этот взгляд. Эти глаза. Этот короткий кивок. Он открыл рот, закрыл, потом провёл ладонью по лицу, будто пытаясь проснуться.

— Бля-я-я... — выдохнул он тихо, почти жалобно.

И отвернулся к плите. Но я успела заметить, как у него покраснели уши. Реальные, мать их, уши. Хасан, стоящий в дверях, это тоже заметил и хмыкнул. Редкое зрелище — Эян, который не нашёлся с шуткой.

— Садись давай, — сказал Эян уже увереннее, но всё ещё не в своей тарелке. — Я сделаю. С беконом и сыром. И яйцо глазуньей, желток чтоб жидкий. Ты как любишь?

Я не ответила. Просто продолжала смотреть. Ресницы хлоп-хлоп.

— Понял, — сказал он сам себе. — Желток жидкий. Классика.

Саймон спустился с лестницы и сел за стол напротив меня. Подпёр голову рукой. Смотрел — не угрожающе, а изучающе, как на диковинного зверька.

— Она за четыре часа не сказала ни слова, — произнёс он задумчиво. — Но зато она заняла ванную, надела халат Хасана, заставила Эяна готовить ей ужин в два часа ночи и собирается съесть наш шоколадный мусс. По-моему, это лучшая жертва в истории похищений. Или худшая — я ещё не решил.

— Лучшая, — глухо сказал Хасан от дверей. Он не отрывал от меня глаз. Это прозвучало как приговор. Или комплимент. Или и то, и другое сразу.

Он отлип от косяка и подошёл к столу. Сел не напротив, а рядом со мной. Близко.