Здесь живёт любовь, или Кто в доме хозяин? - Яна Лари

Решаю не спорить. Сало так сало.

Циря вообще зависает, молчит.

Пьём. Я закашливаюсь.

— Эх, был бы у Любы мужик, она бы ночами не шастала, где не надо. — делаю вид, что проникся общей бедой — Может, сплавим её кому-нибудь?

Кудрявый прохиндей фыркает, наполняя стаканы:

— А то Фима об этом не думал! Я ж человек такой, за всех переживаю. Даже к Макару ходил. Говорю: «Смотри, какая по тебе девка сохнет! Где ты, там и она. Ну какая дружба? Осчастливь ты уже её, а? И тебе хорошо, и у людей голова не болит!».

— А он что?

— В глаз мне зарядил! Я теперь, понимаешь, не только душой, но и лицом страдаю!

О как. Чем больше я о Вадимовне узнаю, тем чудесатее.

— Что за Макар там у неё борзый такой?

План

Антон

— Макар наш молодой историк, тоже приезжий. Сосед ваш, — басит Циря. — Он снимает хату слева, а моя через дорогу.

— Что-то я не могу вспомнить где лево. Пойдём, покажете, — пользуюсь предлогом выпроводить гостей. Я столько, сколько осталось, не выпью!

Выходим на крыльцо.

— Вот его дом! — хрипят мужики хором.

При этом Циря тычет пальцем в навес над нашими головами, а Фима в цветущее дерево.

Нормально.

— С красной крышей? — уточняю на всякий случай.

Фима с трудом фокусирует взгляд на добротном одноэтажном доме.

— Ага. Скоро сам увидишь этот театр одного актёра! Только вишня поспеет — Любочка уже тут как тут: «Ой, Макар, миленький, помоги, а то не достаю!». И шо ты думаешь? Он таки не отказывает!

Где он, там и она, значит...

— А знаете что, мужики? — осеняет меня. — Может, Вадимовна из-за него переезжать не хочет?

— Ежу понятно. — Кивает Циря, глядя на своего товарища.

Тот охотно развивает мысль.

— Шо я вам скажу… Хозяйственный мужчина в доме — это как булка с маком: все хотят, но не каждому достаётся. Макар, он же непьющий, холостой, улыбнётся, поможет… вот Любочка, как та кошка на сметану, уже который год на него и облизывается. То борща занесёт, то соли попросит, то порося на его участок выпустит, чисто случайно… Только всё без толку. Не гонит он её, но и не приваживает!

— Ну так давайте ей поможем!

— Я уже раз пытался, — сдувается Фима. — Давайте-ка сами.

— Ты в лоб пытался, а надо так, чтобы никто и ничего не понял.

— Вот я сейчас точно не понял. — Чешет репу Циря.

— Что сложного? — психую. Потом сгибаюсь и кладу две книги по сторонам от общей стопки. — Вот Люба, вот Макар. Посередине мы, пилим вишню. Люба, конечно же, закатывает скандал. Сосед выходит на шум и героически отвоёвывает деревце. Мы извиняемся и приглашаем его отведать с нами шашлыка. А там, где шашлык, там и сивуха. Какой мужик навеселе устоит против красивой женщины?

— Ну раньше стоял же как-то, — опять не въезжает Циря.

— Раньше не было нас. Ему нужен всплеск адреналина! Катарсис! — Злобно пинаю книжную стопку. — Должен сработать первобытный рефлекс! Герой победил Змея Горыныча! Всё. Девица его!

— Почему именно Горыныча?

Циря, блин!..

— Потому что три головы. Я, ты, Фима. Один пилит вишню, второй наливает, третий затирает за высокие материи. Команда, так сказать.

— Антоша, ты прям философ, я бы сказал, стратег! — прищуривается Фима, постукивая пальцем по носу. — Только мне интересно, а с какой головы спрос, если что? Так, чисто из академического интереса…

— С твоей, если будешь умничать! — рычу я. — Дело плёвое, просто надо провернуть красиво. Все расходы беру на себя.

— Ой, ну шо ж, красиво так красиво, — разводит руками Фима. — Но я таки прошу учесть: если Люба разозлится, то все три шеи нам узлом завяжет. Ещё месяц потом дымом будем кашлять!

— Это что за собрание тут у вас на ночь глядя? — внезапно звенит голос Вадимовны со стороны ворот. Вернулась, как ливень в разгар ясного дня! — Я не поняла, здесь где-то на заборе написано «корчма»?!

— Любочка, золотце, мы тут, знаешь ли, культурно отдыхаем! — Фима для убедительности демонстрирует футляр от скрипки, но тут же осекается под её испепеляющим взглядом.

— То-то культурой от вас за версту разит, — бучит она, останавливаясь у нижней ступеньки. — Скатертью дорога, господа богема!

— Так мы, в принципе, не задерживаемся… — Циря моментально соображает, что пора делать ноги, и подталкивает товарища в спину.

— На завтра всё в силе! — кричу вслед мужикам.

— Какое завтра? Вы вообще в своём уме?! — вспыхивает Вадимовна, разглядывая крыльцо. — Казённые книги! Вы что ими в боулинг играли?

Я пожимаю плечами:

— Тактическая схема.

Она склоняется, чтоб подобрать ближайший талмуд, и зло впечатывает его мне в грудь.

— Соберите всё немедленно!

Скашиваю взгляд на разбросанные тома. Ну да, слегка увлёкся.

— А где волшебное слово? — Нагло накрываю ладонью её кисть. — Какого лешего вы мне указываете?

Вадимовна сердито сводит брови, но всё равно медленно цедит:

— Пожалуйста.

Почему-то кажется, продолжу в том же духе, она зашипит, а потом дикой кошкой вопьётся когтями мне в шею.

Меня от этой мысли резко бросает в жар.

— Дайте подумать... — выдыхаю неровно, прижимая крепче её руку с книгой к груди. — Нет, пока не хочется. Попробуете ещё как-то меня уговорить?

Боже, что я делаю?

Нахрена?!

Мне приходится отвести взгляд, только бы зверем не смотреть на её губы.

Я пока ещё отдаю себе отчёт, что возбуждение вкупе с алкоголем играют со мной злую шутку, пытаясь удовлетворить насущные потребности. И нет, я не позволю физиологии взять верх. Не про меня это.

— Вы всегда такой несносный? — тихо доносится до моего слуха.

Ты ещё извиняться начни, идиота кусок.

— Это комплимент? — бросаю намеренно дерзко, давая понять, что на меня где залезешь, там и слезешь, и совесть тут не аргумент.

— Да нет, похоже, это приговор.

Неприкрытый укор неожиданно остро режет по едва взятым под контроль эмоциям.

Я откидываю голову назад, глядя на Любу сверху вниз.

— Ну так в чём проблема? Впаяйте мне пожизненное, госпожа судья, — произношу достаточно иронично, чтобы сойти за бессовестную скотину, коей, собственно, и являюсь.

Нажим на мою грудь усиливается, и до сознания запоздало доходит, что я до сих пор удерживаю её пальцы.

— Думаю, вас и пристрелить будет мало, — доверительно шепчет эта язва.

А я думаю, что хочу её поцеловать. Но торопливо отдёргиваю руку.

Книга падает мне на ногу, немного отрезвляя.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя отступить на шаг. Списываю свой порыв всё-таки на коньяк. И на уязвлённое самолюбие. На всё в совокупности.

— Надумаете, не промажьте, — бросаю разворачиваясь.