Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Я делаю паузу и снова вытираю нос.

— В общем, второй телохранитель был троллем. Невероятно сильный, с толстой шкурой, понимаешь? Он протащил меня через «Комнату Утопления», и мы дошли до второго испытания. Мы называем его «Стена Загадок». Это массивная стена, покрытая вращающимися каменными дисками, каждый весом больше двадцати килограммов. Нужно выстроить их так, чтобы получилось генеалогическое древо Холлоуэев. Ошибочная комбинация — и из отверстий в стенах летят отравленные дротики. У тролля хватило сил, он мог поднимать меня, чтобы я дотянулась до верхних рядов, но несколько дротиков всё же пробили его шкуру. Средневековый болиголов. Быстрого действия. Через несколько минут у него начались конвульсии. Пришлось бросить пазл и тащить его обратно через «Комнату Утопления». Он выжил, но в течение нескольких дней всё ещё находился в тяжёлом состоянии.

Кастиен долго молчит.

— По поводу первого испытания: вы упомянули, что механизм люка имеет несколько замков?

Я киваю.

— «Комната Утопления» — это камера с высоким потолком. Вода заливается через вентиляционные отверстия и наполняет её очень быстро. Люк — внизу. Мне приходится постоянно нырять, возиться с механизмом и всплывать, чтобы глотнуть воздуха, пока не утону. Механизм сложный. Я знаю общую схему, потому что изучала её, но точная конфигурация меняется каждый раз. Требуется моя кровь на определенных печатях и физическая сила, чтобы повернуть все замки одновременно. В конце концов вода доходит до самого потолка, остаётся лишь крошечный воздушный карман. Для последнего замка нужны кровь и сила одновременно. Когда сейф разблокирован, вода уходит через сливы в полу, и люк открывается.

— Ты знаешь, как его решить?

— Я знаю принципы. А исполнение — это уже совсем другое.

Кастиен стоит перед железной дверью, его светящиеся глаза впились в ржавый металл. Он замер — ни единого движения, крылья плотно прижаты, руки опущены.

— Я не провалюсь, как те двое, — говорит он.

В его голосе нет высокомерия, только железобетонная уверенность.

Я смотрю на него, и внутри что-то сдвигается. Не знаю, что это — облегчение или, может, надежда. Я неделями носила на себе этот груз двух неудач, а теперь стою рядом с тем, кто не дышит, не истекает кровью и неуязвим для ядов. С тем, кто, возможно, наконец дотащит меня до этого чёртова сейфа.

Боже правый — и нет, я не религиозна, но… Боже правый! — от одной мысли, что я наконец могу прикоснуться к сокровищам предков, у меня подкашиваются ноги. То, как изменится моя жизнь, если Кастиен действительно сможет одолеть ловушки… У меня в голове не укладывается. Мы с мамой больше никогда не будем страдать.

Но я забегаю вперёд. Шаг за шагом. И давайте не забывать, что это моя третья попытка. Я украдкой скрещиваю пальцы за спиной, чтобы Кастиен не увидел и не решил, что я суеверная идиотка, и надеюсь, что поговорка про «третий раз — точно удачный» окажется правдой.

— Мистер Тремейн скоро накроет ужин, — говорю я. — Вы приглашены, разумеется.

— Мне не требуется питание, — отрезает он.

Ну да. Конечно, нет.

— В домике привратника для вас готова комната, — продолжаю я. — Мистер Тремейн подготовил её.

— Мне не требуется отдых.

Мне стоит огромных усилий не закатить глаза. Голова начинает болеть ещё сильнее.

— Я в курсе. Но комната там, если захотите уединения.

Он слегка наклоняет голову.

— Я воспользуюсь ею. Благодарю.

«Я воспользуюсь ею…» — кто вообще так разговаривает?! Может, это простуда, вечные чихи и текущий нос, но некоторые вещи в этом парне меня уже начинают выбешивать.

Между нами снова растягивается неловкая пауза. Кастиен — мастер неловких пауз, и он медленно заражает ими меня.

Мне холодно, я устала, голова гудит. Хочу суп Гаррика, горячую ванну и провалиться в сон на восемь часов.

— Мы начнём завтра на расвете, — говорю я. — Хочу быть в туннелях до восхода солнца.

Какого солнца? Метафорического, наверное. Проклятая британская погода.

— Я буду готов.

Окей, с меня хватит. Он сделан из стали, но мог бы быть и изо льда. Чёртов ледяной король. Ледяной ангел или кто он там.

Я разворачиваюсь и иду через тюремные коридоры, оставляя его изучать тяжёлую дверь «Комнаты Утопления». Не оглядываюсь. Поднимаюсь по лестнице, пересекаю вестибюль и выхожу под моросящий дождь. Пока мы были внутри, стало ещё холоднее, и ветер с утёсов пробирает до костей. Я плотнее кутаюсь в куртку и бреду через заросший сад к домику привратника.

Гаррик распахивает дверь ещё до того, как я дохожу. Запах куриного супа витает в воздухе, и я готова расплакаться от облегчения.

— Входите, мисс Холлоуэй, — говорит он. — А то вы тут совсем околеете.

Провалить задание — немыслимо, и дело вовсе не в работе.

Всё дело в программе, в заповедях, выгравированных в моём Эфирном Ядре пятьсот двадцать четыре года назад. Жизнь клиента превыше всего. Её выживание важнее моего существования. Я позволил бы разорвать себя на куски, лишь бы ни один волос не упал с её головы.

Но есть и нечто другое.

Один взгляд на Джессу Холлоуэй — и любой, у кого осталась хоть капля разума, захочет сделать всё, чтобы ей угодить. Эти голубые глаза, этот острый ум…

Я ловлю себя на этой мысли на полуслове. Это неправильно. Это девиация.

Мне нужно исповедаться, но я не могу, пока миссия не завершена. Тяжесть неисповеданных грехов накапливается в моих процессорах, как повреждённые данные. Брат Толливер пытался очистить их в Комнате Тишины, Протокол Очистки был запущен, команда об отпущении грехов выполнена, но её лицо осталось запечатлённым в памяти. Моё Эфирное Ядро отказалось его стирать.

Я сижу за деревянным столом в комнате, которую отвёл мне Гаррик Тремейн. Здесь холодно, но мне всё равно. Голые каменные стены толщиной с полметра и единственное узкое окно, выходящее на утёсы. Я слышу, как внизу разбивается Атлантика. Кровать мне ни к чему. Стул едва подходит для моей фигуры, но стол полезен. Когда Гаррик привел меня сюда и объявил, что это моя комната, на столе меня ждали документы.

Папка от Ясмин лежит сверху, я открываю её.

Имя: Джезабель Холлоуэй.

Я замираю.

Джезабель.

Я знаю Библию так же хорошо, как боевые протоколы. Я был создан, чтобы служить Папе, и Священное Писание было выгравировано в моём Эфирном Ядре наряду с десятью заповедями. Каждое слово, каждый святой и грешник, каждая история о божественном суде живут в моей памяти.

Иезавель, царица Израиля, жена царя Ахава, дочь